– Разумеется. Вот мягкий диван, я сам частенько развлекаюсь тут с подружками. Ложитесь. Но я вас покину, с вами останется этот молодой человек. Он, кстати, русский, вы можете с ним пообщаться. Его зовут Петер или Петя, но мы привыкли звать его Терей. И отдайте-ка ему ваш мобильный телефон, для вашего же блага. Ненадолго. Увидимся, проф. И последнее, на прощание… Если вы обратитесь в полицию, – а это мы узнаем в нашем городе в тот же час, – то вы никогда не увидите свою дочь. Никогда. Вы поняли? Даже не пробуйте. И то же самое с посольством: не вздумайте туда обращаться. Пожалейте свою дочь. Чао.
Сизов пролежал на диване с закрытыми глазами полчаса, потом услыхал над собой, на чистом русском:
– Вы сильно ушиблись, профессор?
Сизов не ответил, и только перевернулся лицом к стене.
– Вы меня простите…
Не поворачиваясь, Сизов спросил:
– Ты как сюда попал?
– Работаю.
– Людей грабишь?
– Не, этого я не делаю.
– А что делаешь?
– Здесь я так, чепуху всякую делаю. Вам принести воды?
– Ничего мне не надо. Помолчи только.
Еще через полчаса у Тери звякнул в кармане телефон. Он приложил его к уху, помолчал, и снова положил в карман.
– Профессор, а профессор… Вы можете идти домой.
Сизов спустил ноги с дивана, но не встал.
– Вы один-то дойдете?
Сизов не ответил. Встал и, как в тумане, направился к двери.
– Профессор, профессор, возьмите свой телефон!
Вернувшись в отель, Сизов забрал на ресепшен оба ключа от их комнат и, держась за поручни, поднялся по лестнице. Комната дочери была пуста и несла следы поспешных сборов. Кое-что из ее вещей тут осталось, – косынка, чулки, – от их сиротливого вида у Сизова защемило в груди. Он сел в кресло и тихо посидел с закрытыми глазами. Потом тяжело поднялся и побрел к себе в номер.
У себя он первым делом вошел в ванную и подставил голову под струю холодной воды. Затем вытер насухо руки, вынул свой мобильный телефон и набрал московский номер.
– Господин Черкизов? Это Сизов. У меня все очень плохо.
– Что стряслось, Вадим Сергеевич?
– Они забрали мою дочь.
– Что такое! Зачем? Вы нашли что-нибудь в архивах?
– Ничего я не нашел. Они убьют ее!
– Кого!?
– Мою дочь! Я говорю, они убьют ее! Убьют! Они требуют, чтобы я продолжал сидеть в архивах.
– Так поработайте еще немного…
– Вы соображаете? Они забрали ее в заложницы! Это преступники. Это мафия. С кем вы меня тут оставили? Вы что, с ними одна шайка?
– Спокойнее, Вадим Сергеевич. Что-то вы, наверное, не так поняли. Этот «спонсор» – мой давний приятель, он на такое не способен, он приличный человек…
– Это бандиты!
– Хорошо, Вадим Сергеевич, я во всем разберусь, я ему сейчас же позвоню. Ни о чем не беспокойтесь. Пока спокойно работайте.
Сизов отключился, не попрощавшись. Стараясь занять руки и голову, он начал собирать ужин. Через несколько минут раздался громкий и настойчивый звонок телефона на тумбочке у постели. Сизов бросился к нему и схватил трубку. Голос был знакомый:
– Это вы, профессор? Говорит Джулиано. Я вчера заходил к вам …
– Что вам от меня нужно?
– Я внизу. Приехал на машине… Хотел пригласить вас с сеньоритой Таней прокатиться по вечерней Флоренции. Я покажу вам самые интересные места, мы поднимемся на холм, к пьяцало Микеланджело, откуда Данте…
– Здесь больше нет сеньориты Тани. Ее нет! Ее забрала у меня мафия! Ваша итальянская мафия. Вы что, еще не знаете этого? Вы же из одной шайки! Оставьте вы меня все в покое!
Сизов бросил трубку и сел на кровать. Потом закрыл лицо ладонями и беззвучно, не сдерживаясь, затрясся в рыданиях.
Таня Сизова вернулась в отель, как всегда, немного раньше семи, как раз к приходу из архивов отца. За две недели она уже все осмотрела, всем насладилась во Флоренции, и ей хотелось со всеми ее впечатлениями поскорее в Москву. Чтобы совсем не заскучать, она купила бумаги, карандашей, и проводила время на улицах Флоренции, делая зарисовки.
Когда раздался стук в дверь, она вздрогнула и растерялась: так никто и никогда не стучал в ее номер. Но она и не подумала испугаться, поправила себе кофточку, волосы, и открыла дверь. На пороге стоял незнакомый черненький парень и широко улыбался. Потом парень начал быстро говорить по-итальянски, из чего Таня поняла только «Бона сера, сеньорита Таня». Парень забавно жестикулировал и, не переставая, смеялся, даже закатывался в смехе, делая какой-нибудь новый выверт руки. Таня не удержалась и начала смеяться в ответ, и тогда парень полез к себе за пазуху, вынул оттуда сложенный вчетверо листок и протянул ей.
Записка была от ее отца. Почерк был несомненно его, но то, что он ей писал, было странным и совершенно неожиданным. Таня перечитывала записку, а парень уже начал изображать руками чемоданы, заплечные сумки, показывать на свои часы, продолжая при этом добродушно похохатывать.
Таня отошла от двери назад, в комнату, совершенно не понимая, что ей теперь делать. Еще более неожиданно было для нее, что парень пошел тоже за ней в дверь, и даже прикрыл ее за собой.
