Я взялся за это дело по нескольким причинам. Во-первых, мне стало просто жалко этого Сизова с его несчастной дочерью. Во-вторых, я никогда не был до этого во Флоренции и в ее прославленных музеях. В третьих, и это самое главное, я никогда не только не работал внутри настоящей итальянской мафии, – я ее даже никогда раньше не видел. А ведь я был сыщиком.
Я шел по узким улочкам, вдыхал теплый южный воздух, поглядывал на стайки веселых счастливых туристов, на прекрасные палаццо и церкви, поднимавшиеся надо мной в звездное небо, и постепенно, незаметно начал растворяться изнутри, как кусок сахара в стакане чая, превращаться из мотка московских нервов в поток тихого и спокойного восторга.
Все улочки в этом городе вели к главному храму. Я вышел на площадь перед ним, поднял вверх голову, на его мраморные, белые с зелеными отбивками стены, на уходящий в небо ребристый купол, – один из величайших в Европе, – и мое, уже умиротворенное сердце, заколотилось громче. Я знал историю этого великого собора: я прочитал перед отъездом в Интернете все, что успел. В прошлом этого великого католического собора было много крови. Коварное покушение перед алтарем на двух братьев-наследников фамилии Медичи. Смерть от кинжала младшего и чудесное спасение после храброй кровавой схватки старшего, Лоренцо, нареченного впоследствии Великолепным. Было это в том же 15-м веке, в архивах которого копался, как я потом понял, мой новый клиент историк Сизов.
Я обошел кругом эту площадь, с малым храмом-баптистерием в центре, у которого даже в темноте толпились туристы, восхищаясь прекрасными барельефами на бронзовых створках дверей, и побрел к реке.
Река Арно блестела под ранними вечерними звездами в глубоком и каменистом ложе. Это была горная и дикая река, сейчас спокойная и мирная, вся в камышах, с утиной возней на закате, но грозная, – и тоже со своей историей. Слева и справа от меня внизу шумели невысокие водопады, на противоположном берегу поднимались холмы, изящно изгибались над водой мосты.
Я направился к самому странному мосту, из виденных мною: четырехэтажному, застроенному, как маленький город, в котором даже жили. Это был знаменитый Понте Веккио. Я ступил на его древние камни и медленно побрел среди веселой праздничной толпы. Вниз по течению реки, на запад к морю, небо еще розовело, и золотило бронзу стоявших на мосту скульптур. Но только с середины моста можно было увидеть воду реки или далекие холмы: с обеих сторон, от берега до берега, мост был застроен лавками, еще с тех самых средних веков. Они и теперь бойко торговали ювелиркой, сверкая современными витринами и огнями. Под ними, на двух этажах над рекой в тесных комнатках жили люди, и тоже со средних веков. Но над лавками, на тонких ножках арок, висел еще один, самый верхний, четвертый этаж, – двухкилометровый коридор, построенный тем же Лоренцо Великолепным. Познавший ужас покушения еще в юности, он ходил из своего соседнего палаццо на работу в городскую Сеньорию только по этому коридору, не имея нервов спускаться и смешиваться с городской толпой, особенно на этом узком мосту.
Я был потрясен мостом. Еще и потому, что знал, кто ходил по нему, по этому пятиметровой ширины фантастическому переходу. Ходил точно, как я, и чувствуя, возможно, то же самое. Леонардо да Винчи. С этого моста открываются те же тосканские холмы, что и на его «Мона Лизе». Микеланджело Буанарроти тоже впитал с детства эти виды, он родился в этом городе. Эти холмы и краски – на его фресках. Здесь бродил и наш Достоевский, живший отсюда в ста шагах, и мрачно писавший своего «Идиота».
Я перешел на другой берег реки, вернулся, снова перешел мост, потом еще раз вернулся и пошел вдоль набережной. Я шел под арками коридора, построенного для своей безопасности Лоренцо Великолепным, шел его же путем, полагая, что он приведет меня к площади пьяцца Сеньории, куда он ходил, и где у меня была назначена встреча с московским профессором Сизовым. Но до этого оставался еще час.
Я прошел пустынной по вечерам, но людной днем и бурлящей очередями в галерею Уффици, колоннадой, и вышел на площадь. В пяти метрах, у входа в Сеньорию, передо мной возвышался и белел в сумерках четырехметровый мраморный «Давид» Микеланджело, – с отбитой рукой человеческим телом, сброшенным когда-то с башни. За спиной шуршала подошвами туристов площадь, – на ней полтысячи лет назад горели костры из прекрасных картин и мудрых книг, и метались в исступлении фанатики. Все в этом городе дышало удивительной, но страшной историей, – но как могло быть иначе в колыбели мирового искусства?
Я еще покружил по этой площади, взошел на бельведер, подивился выставленными тут античными мраморами, спустился и сел на теплые от солнца каменные плиты ступеней. Сюда и должен был прийти мой Сизов.
