– Бона сера, сеньорита и сеньоры. Как мило вы тут собрались! Примете меня в свою компанию?
В ответ все промолчали, и один Теря заулыбался.
– Ну, тогда мы с профессором одни потолкуем. Сеньорита пока погуляет со своим неотлучным, но нелюбимым кавалером? А где же, Джулиано?
Таня молча встала и с каменным лицом побрела по дорожке. Теря вскочил и пошел за ней в пяти шагах. Марио сел на освободившееся рядом с Сизовым место и закинул вверх голову:
– Как тут хорошо, как спокойно… Не то, что в нашем Милане. А как тут пахнет! Вам здесь нравится?
– Нет.
– Жаль. Так что, профессорэ, нашли, чем меня порадуете? Только, не дай бог, вы меня опять огорчите.
– На радость вы, пожалуйста, не рассчитывайте. Где клад я не знаю.
– Не шутите так, профессорэ. Я приехал не для этого.
– Освободите дочь. Я вам найду этот чертов клад. Пусть она уедет отсюда!
– Мне очень жаль. Сначала клад, потом дочь. Мы же с вами договаривались.
В эту встречу голос у Сизова казался тверже, слова жестче. Это почувствовал и Марио.
– Освободите дочь.
– Что будет тогда?
– Я останусь и найду.
– Вы взрослый человек. И очень, наверное, умный. Но вы теперь желаете нам только зла. Вы спуститесь в свои архивы, спрячетесь, и навсегда для нас исчезните.
– Я даю вам слово.
– Это хорошо. Слово – оно по святому писанию всегда на первом месте. И еще мне кажется, вы уже что-то нашли. Так?
– Кое-что.
– Ну вот, а говорите, все очень плохо.
– Я боюсь за свою дочь.
– Не нужно бояться. У нее любовь. Вы не знали? И очень чистая. Она даже не захочет отсюда уезжать.
– Хоть бы ее любовь вас не касалось!
– Меня касается все на этой вилле. Мой вам совет, повлияйте на дочь: любовь за высоким забором с колючей проволокой к добру не приведет.
– Я учту это.
– Так что, с нашим кладом, профессорэ? Не тяните резину. Сегодня я буду говорить с отцом, и мы обсудим вашу судьбу.
– Мне нужна еще неделя.
– Вы сидите в этих архивах уже месяц. Неделя – это всего семь дней. Потом вы попросите еще неделю?
– Нет.
– Недели много, профессорэ, я столько не смогу вас тут дожидаться, у меня, как понимаете, и другие дела. Даю вам четыре дня. Так и быть, отдохну и поскучаю на этой вилле. На четвертый день, или даже раньше, вы передадите мне план Кремля, и как найти в нем клад.
– Что будет после этого?
– После этого я полечу с друзьями и с вашим планом в Москву, и мы погуляем по Кремлю. А вы с дочерью погостите до нашего возвращения тут. Если я вернусь в хорошем настроении, то подарю вам свободу. Но если я вообще не вернусь, или вернусь с плохим настроением, тогда не взыщите. Судьба дочери в ваших руках, профессорэ, все по-честному. Ну, что вы там еще откопали, профессорэ? Выкладывайте, не тяните, мне интересно.
– Немного, но важное. Клад существует. Его план, возможно, лежит в архиве.
– Опять «возможно»? Это нам с вами не годится. Где он?
– Не знаю. Но клад в Кремле.
– Тот самый, мой?
– Тот самый.
– Хорошо, профессорэ, не теряйте времени, копайте глубже и думайте о своей дочери. У вас четыре дня.
С отцом Марио беседовал тем же вечером.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил Марио, сев напротив дивана в кабинете.
– Так себе. Очень оно не ровно стучит.
– Что врач говорит?
– А что врач… Таблеточки прописывает. Про операцию начал говорить.
– Так не тяни! Ложись, пока не поздно.
– Ложись… – передразнил «дон» сына. – На сердце же, не на пальце. Смертность – знаешь, какая на операционном столе! Но уже ровнее стучит, завтра выйду погулять.
– Тебе нельзя волноваться.
– Можно. Рассказывай про все дела. А то скорее от скуки тут помереть можно.
Дела в Милане были явно не для ушей сердечника, и Марио, как сумел, все округлил. Но «дон» видел сына насквозь. Он понял, что в Милане стало без него еще хуже: врагов больше, денег меньше, «семья» слабее. Но, как ни странно, это его сейчас не разволновало, и сердце не разогналось от обычной ярости. «Дон» действительно отошел почти от всего. И пришел совсем к другому: к последнему своему делу в московском Кремле и прославлению своего имени с титулом герцога миланского в истории навечно. Хотя бы в семейной истории.
– Что с нашим кладом? – только и спросил дон Спинноти, выслушав путаный доклад своего сына.
– Еще четыре дня.
– Почему четыре?
– Я дал историку последний срок.
– Что потом?
– Начнем ликвидировать.
– Ты вырос слишком жестоким, Марио.
– Отец, ты тяжело болен, но ты сделал бы раньше то же самое. Нам еще не хватало, чтобы заявили в Интерпол на нас из этой Москвы. Да еще с тремя живыми свидетелями. Но наш историк что-то нашел в архиве, смелее он стал: я по тону почувствовал.
Ослабевший «дон» с готовностью переключился на хорошее:
– Он должен был найти, он очень умный, и он успеет. Дочка его плачет?
– Дочка любовь крутит с твоим гостем из Нью-Йорка. Твой Джулиано нам еще задаст проблем.
– Я с ним поделюсь этим кладом, обязательно… Его фамилия Фьораванти. Ты видишь эту картину? Здесь один всадник – это наш с тобой герцог. А рядом с ним – его архитектор Фьораванти. Какие красавцы… И пусть Джулиано погостит у нас подольше.
– Отец, очнись, этот клад в Кремле – журавль в небе, и всегда им был!
