Сам Марио убивал всего несколько раз, и очень давно: его отец не хотел этого. Но Марио всегда завораживала и волновала загадка смерти. Не холодное и окоченевшее тело, ни, тем более, запекшаяся мертвая кровь или трупные пятна, а только краткие минуты «до» и «после». Когда еще длится «до», и человек думает – все впереди, но Марио-то знает, что все уже кончено. В этом было для Марио что-то неземное, непостижимое, оно не укладывалось у него в голове. Еще удивительнее было для Марио «после». Жизнь тогда уходила у него на глазах. Еще дрожали веки, дергались непроизвольно, сами по себе, мускулы, а жизнь навсегда улетала куда-то, и все останавливалось в холодеющем теле по чьей-то, и не только одного Марио, воле…
Коньяк мягко расслаблял Марио, притуплял дневные тревоги, и еще не наступило обычное и скорое для него раздражение, когда уровень алкоголя в крови начинал опускаться. Ночь была тиха и прохладна, в саду хорошо и знакомо пахли цветы…. Марио свернул с дорожки и вошел в дверь флигеля.
Снаружи Таня была заперта охранниками надежно, но без замков. Внутренняя задвижка ей больше не полагалась, и ее сняли. Охраны не было, все комнаты на этаже были пусты. Марио погремел задвижкой и открыл дверь.
Таня сидела в темной комнате на кровати, и как будто, ждала этого. Она была похожа сейчас на птичку.
– Бона сера. Не скучно?
Марио еще не решил, будет ли брать ее силой и грубо, или попробует приласкать и, возможно, получить секс нежнее. Присмотревшись к ней за последние недели, он был уверен, что она девственница. Марио предпочитал женщин более зрелых и опытных: с девочками всегда было больше возни и слез. Это как проза и поэзия. Марио любил прозу.
– Ты уже любила когда-нибудь? – спросил Марио, подсаживаясь к ней на застеленную кровать. Таня опять, как птичка на жердочке, отодвинулась от него к подушке, к темному окну. Она плакала все последние часы, и не могла уже больше, сил у нее не осталось. Глаза и щеки у нее были красными и распухшими.
– Где мой папа? – спросила она.
Марио в темноте ухмыльнулся:
– Ты его очень скоро увидишь. Вы нежно с ним встретитесь. Ты только верь в это.
– Не дотрагивайтесь до меня!
– Ты мне нравишься, ты такая свежая… Не нужно меня отталкивать, мы все так испортим. У тебя это впервые, и никогда не повторится… Никогда.
Марио уже глубоко и громко дышал. Одной рукой он тянул ее за талию, а другой мял колени и начал забираться под халатик.
– Я сейчас закричу!
– Не нужно, милая, тебя никто не услышит…
Голос Марио звучал теперь с хрипотцой, возбуждение передалось ему даже на голосовые связки. Его руки начала взбираться по девичьим пухлым бедрам, коснулись ее трусиков. Танина рука безуспешно боролась с ним поверх платья, но была слишком слаба. Марио проделывал это с сотнями женщин: часто начиналось так же, но заканчивалось всегда одинаково.
Указательный палец Марио протиснулся между тесно сжатых ног и лег на мягкий девичий холмик под трусиками.
– Оставьте меня, оставьте! – зашептала Таня: страх пережимал ей горло.
– Не нужно бояться, станет приятно… Хорошая моя…
Рука Марио уже раздвинула ей ноги, пальцы были на пороге того, что на телевидении беззастенчиво назвали однажды «святая-святых». Толчком Марио просунул жадный и бесстыдный палец под край трусиков и оказался внутри.
Таня негромко вскрикнула, попробовала вскочить с постели, но палец внутри задвигался и начал входить в нее глубже. Чтобы прижать эту бесстыжую руку, она вскинула вверх колени, но не удержалась и опрокинулась на спину. В подобных случаях Марио давно бы раздвинул ей ноги, прижал ее и приступил. Но у этой девочки Марио хотел почувствовать сначала малейший отклик на свою ласку. Но рука и палец в ее трусиках не ощутили до сих пор ни следа любовной влаги. «Святая-святых» была суха, как пустыня.
Но прелюдии следовало заканчиваться. Марио круто развернул легкое девичье тело, навалился на грудь и начал срывать с нее трусики, коленями раздвигая ноги. Он не снимал с себя брюки, только расстегнул их и приспустил. Раздавленная, Таня теряла сознание, она даже не сопротивлялась, у нее уже не было на это ни сил, ни воли. Ей хотелось только одного: скорее умереть.
Марио потянулся рукой к своим ногам, выхватил и направил вперед то, что русский заокеанский классик назвал жезлом, и коснулся им девичьего тела. Придерживая его и направляя, он стал искать ему путь. Обычно это находилось быстро и впускало его как-то само, но в этот раз ничего у Марио не выходило. Жезл у него просто гнулся, упираясь в мягкое и теплое. Он пробовал помочь ему рукой, направляя и раздвигая нежную плоть, но жезл упруго переламывался и вываливался обратно. Марио не оставлял тщетных попыток, он только клял теперь лишний коньяк, выпитый им за ужином, и сухую, фригидную плоть этой русской девчонки.
Инстинктом почувствовав затруднение у насильника, Таня вдруг забилась у того под животом, как рыба, и закричала, тонко и пронзительно:
– Джулиано, Джулиано!
