…Они пришли все описывать, когда Юрий Михалыч уже в тюряге сидел. Целая туча: и оттуда, и отсюда, и изо всех организаций, которые только существуют. На меня навалились. А я с бутылкой. Они говорят: «Перестаньте мотаться с бутылкой». А я мотаюсь. Они: «Да вы присядьте». А я говорю: «Нет, я не присяду. Что, вы за мной пришли? Так берите…» И они поняли, что так просто эту бабу не возьмешь. Меня за руль двадцать не купишь! Вот.
…Сейчас я вам надиктую.
Я жила при коммунизме!!!
Вам этого не понять. Мы вот так: воткнули семечку — и во-от такой арбуз. Воткнули — и все. На Украине. До войны…
Дорогая Леночка. Ты стояла за куском хлеба в войну? А я стояла. А мой отец воевал с гит-ле-риз-мом. А товарищ Сталин, когда он засветился в Молдавии, спросил: «Кто вот этот красивый молдаванин? И — в Москву его…
А сейчас я живу спокойно. Мои тревоги кончились. И хочу сказать, что о сегодняшнем дне не жалею…
Вы Брежнева знаете? Слышали? Вот он идет по коридору, а навстречу чувак ему говорит: «Леонид Ильич…» Подождите, сейчас вспомню. Сейчас выпью и вспомню. «Леонид Ильич! Христос воскрес!» — «Понял, — он говорит: — знаю. Мне уже докладывали».
Хотите о серьезном? Какая сейчас жизнь у всех? А я скажу. Х…вая. когда я иду в свою кибитку и вижу, как бабушки стоят за хлебом… Вот они стоят и ждут, когда привезут хлеб. Я стараюсь туда не смотреть. Я готова заплакать, а чтоб я заплакала — много надо. При Леониде Ильиче об этом не думали.
Сейчас мама звонила, Виктория Петровна. У нее лекарство кончилось. Я говорю: «Мамочка, потерпи до вечера…» У жены Генсека нет лекарств! Ей Жискар д’Эстен шампанское подавал, а демократы… их мать, лекарства не дают.
А Ельцин… Что Ельцин? Я уже давала интервью, когда ходила на избирательный участок. Меня спрашивают: «Галина Леонидовна, почему вы голосуете за Ельцина?» — «Ну, — говорю, — мы же россияне…» — «А как вы считаете, как он должен управлять страной?» Я говорю: «Коллегиально». Я и сейчас так считаю, что не должен один человек рулить…
Я каждый день была счастливой и несчастной, и не важно, что я не знаю, какой сегодня день. Все равно счастья было больше…
Весь мир объездила. И на Брионах баловалась — это резиденция Тито, и у короля Дауда тоже, а Афганистане. В Америке, правда, не была. Не пустили. Там стреляют. Ну, я к Феде, на Кубу зарулила. Спрашивайте, спрашивайте, мне скрывать нечего, я атомной энергией не занималась. Я не филолог. И историк…
А перед Чурбановым я ни в чем не виновата. Я не ела икру — ему посылала. Брат едет на свидание, я ему: «Игорек, передай от меня то-то и то-то, деньги там, лук, яблоки, картофель».
Игорь едет, кормит его и поит… Ему там было плохо — мы здесь мучились. Он мне книгу посвятил «Я расскажу все, как было». В Нижнем Тагиле написал, потом передал, и ее напечатали. Он написал не «жене». Он написал: «посвящаю Брежневой Галине Леонидовне».
Вдруг я с ума соскочу и опять на нем женюсь? А он даже не зашел…
Все, что я имела от Чурбанова, — сотрясение мозга… Он убивал меня вручную…»
Весьма примечательна последняя фраза Галины Леонидовны Брежневой, которой она заканчивает свой монолог: «Ребята, а вы не боитесь, что мы вас посадим?» В ней заключается не безысходное рычание обиженной на судьбу «львицы». В этом замечании я склонна видеть гораздо большее.
В последнее время все чаще и чаще в народе слышны утверждения, что куда лучше было бы для общего блага повернуть все назад. Сейчас, дескать, такой беспредел, какого и при «застойном» Брежневе, и до него, не было. При этом образ самого Генсека подается непременно в теплых нежных тонах, в ироничной, карикатурной манере. Там, где присутствует юмор, нет неприязни. Леонид Ильич остался в памяти народной этаким добряком, который обеспечил советским людям спокойную жизнь. Он любил пошутить, отпустить меткое остроумное словечко в адрес кого-либо из своих соратников, а это уже наводит на мысль о возможной критике. Значит, допускает примитивное мышление, в Советском Союзе и в ту пору существовала гласность, только сытому, одетому и обеспеченному человеку во всеуслышание об имевших место недостатках не хотелось.
Все это, на первый взгляд, вполне нормальное явление. До определенной степени я и сама не склонна видеть в этом каких-либо аномальных отклонений, чего-то из ряда вон выходящего. Брежнев умер, прошло некоторое время, и он превратился в символ. Само собой разумеется, что образ Брежнева накладывается на образ эпохи, в которой управлял государством Брежнев. Но если хорошенько задуматься над проблемой, то становится очевидно, что символ Брежнева, как человека, подменяется символом целой эпохи. А эта эпоха, в чем я абсолютно уверена, не являлась такой безобидной, какой мы ее сейчас склонны представлять себе. И вскрытые факты преступлений чиновников высшего ранга — лишнее подтверждение тому. Можно прощать человеку за допущенные им при жизни ошибки (у кого их не бывает), но нельзя прощать их Системе.
