— Что это? — Гэдж поморщился: от содержимого баночки исходил отчетливый аромат свежего дерьмеца. Впрочем, за последние пару часов беглецы нанюхались всевозможного смрада на весь остаток жизни, да и от них самих, пропитавшихся едким подземельным духом насквозь, разило, наверное, смертоносно… Но Гэндальф обрадовался омерзительному шмырову снадобью, как хорошему знакомому.
— Средство от «гуулов», — пояснил он. — Надо нанести этот состав на одежду, он отпугнет местных обитателей.
Этот состав может отпугнуть кого угодно, мрачно подумал Гэдж, но спорить не стал.
— Как ты думаешь, далеко отсюда до леса? — хрипло спросил орк. После того, как они натерли шмыровым зельем свое одеяние, мази на донышке баночки осталось совсем чуть-чуть, и Гэдж припасливо сунул посудину за пазуху.
— Мили три, если идти напрямик. — Гэндальф пристально изучал расстилающееся впереди туманное марево. — Где-то здесь должна проходить тропа, которой Траин вел меня в Замок, но…
— Ты сможешь её найти, эту тропу?
— Я не знаю, по каким вехам Траин ориентировался.
— И что же нам тогда делать?
Волшебник некоторое время молчал… Гэдж разглядывал его украдкой: впервые за долгое время беглецам довелось увидеть друг друга не в полумраке подземелья и не в скудном желтом пламени свечей, а при откровенном дневном свете — и в этом изможденном, худом старике с усталым серым лицом, покрытом слоем грязи и копоти, орк с трудом мог признать своего былого товарища… лишь глаза, решительно сверкавшие из-под колтуна спутанных волос мрачным и лихорадочным огнем, чем-то (не этой ли мрачной лихорадочной решимостью?) напоминали прежнего Гэндальфа. Что ж, чудовище Замок на любого, попавшего в его стены, способен наложить отпечаток своей тяжелой лапы, сказал себе Гэдж, я-то тоже теперь вряд ли смогу почувствовать себя беспечным сопливым мальчишкой изенгардских времен, беспокоящимся разве что из-за невозможности попасть на городскую ярмарку; стыдно вспомнить, каким я был тогда самоуверенным, упрямым, глупым, наивным слюнтяем… Да, Крепость способна переплавить в жуткую немыслимую форму самый тугоплавкий, самый неподатливый материал; пройдя сквозь её безжалостные горнила, трудно сохранить былой взгляд на вещи и остаться слепым безмятежным дурнем — таким, как прежде…
— Все же ты сумел остаться самим собой, а это — главное, — негромко заметил волшебник, будто угадав мысли спутника, и Гэдж поймал на себе его быстрый взгляд, исполненный прежнего, такого знакомого орку доброжелательного лукавства. — Ну-ка посмотри, что это там виднеется?
Гэдж пригляделся.
Дождь, шедший утром, давно закончился, но над болотами уныло кисла серая хмарь — и вдруг тучи на краю неба загадочным образом поредели, на секунду лопнули, разошлись, и в проталину прорвался яркий и острый, как спица, солнечный луч, высветлил раскинувшуюся вокруг серую пустыню, заиграл над туманом жизнерадостной радугой. И прилипающая к земле болотная мгла испуганно разлезлась клочьями, осела, расползлась в стороны, словно убоявшись солнца и света…
— Что это? — пробормотал Гэдж: чуть поодаль на востоке видна была темная полоса, пересекающая болота. — Гать?
— Она самая.
— Сколько до неё, как ты думаешь?
— Ярдов пятьсот… А может, и больше — болотный туман искажает расстояния.
— В эту трясину и в засуху-то опасно сунуться, а сейчас, после осенних дождей… мы не дойдем.
— Надо рискнуть, Гэдж, другого пути все равно нет.
Топориком, найденным в хижине Шмыра, они срубили в сосняке по крепкой слеге и спустились к болотам, к черной, подернутой ржавой патиной густой воде. «Я пойду первым, — сказал Гэндальф, бросив на орка оценивающий взгляд, и, пресекая все вялые попытки Гэджа возразить, спокойно пояснил: — Если я́ провалюсь в трясину, ты сумеешь меня вытащить, Гэдж, а вот если провалишься ты — нас обоих ничто не спасет». И орк не решился этого отрицать…
