Они шли медленно, друг за другом, след в след, Гэндальф — впереди, Гэдж — за ним. Почва, сразу у берега плотная и пружинистая, вскоре стала расползаться под ногами подобно жидкой овсяной каше; прежде, чем сделать шаг, волшебник два-три раза пробовал слегой твердость кочки перед собой. Над болотом душно висел сырой, стоялый воздух, в тумане неподалеку кто-то отрывисто рыгал временами, но ни «гуулы», ни прочая местная живность на глаза не показывалась — видимо, странная шмырова мазь их
Пройденную тропу Гэндальф отмечал прутиками-вехами, наломанными на островке, и это было правильное решение: порой ноги опасно повисали в зыбкой пустоте, не находя опоры, и тогда приходилось возвращаться обратно и искать другой путь в обход разверзающихся на пути топких ям. Нащупывая под слоем мха относительную твердь, путники выбирались обратно на тропу — и несколько минут отдыхали, угрюмо глядя друг на друга, в негласном союзе думая об одном: как бы не потерять в седой болотной мари верное направление. Время вновь остановилось, и беглецы потерялись в нем, как песчинки на морском дне: проходили мимо минуты, часы, годы, века и тысячелетия, а вокруг все так же равнодушно простиралась трясина, жила своей неразгаданной жизнью, шипела и чавкала, таращила надувающиеся и опадающие глаза; и бесформенные клочья тумана все так же неприкаянно мреяли над стеклянистой водой, словно сонмище заблудившихся призраков, тысячу лет назад изгнанных из башен и подвалов родового замка…
Тем не менее медленно, но верно гать приближалась. День давно перевалил за середину, и солнце — едва заметное мутное пятно за кисеей тумана — начинало клониться к закату, когда беглецы наконец оставили позади взбухающую топь и вступили на спасительный деревянный настил — и, изнемогая от усталости, повалились на мшистые бревна. Болотная дорога выходила из тумана и уходила в туман, словно подвешенная в пустоте — но все же даровала главную ценность и отраду последних часов: ощущение твердой почвы под ногами.
Увы, долго рассиживать на месте не приходилось — путь предстоял еще неблизкий. Гать в обе стороны представлялась пустынной, но задерживаться здесь было опасно: в любой момент туда-сюда мог пройти обоз или, хуже того, сторожевой патруль, «глаза и уши» затаившегося в кольце болот многоглавого монстра. Ни сойти с дороги, ни скрыться, подобно «гуулам», под непроглядной завесой болотной мглы беглецы не сумели бы.
— Нельзя здесь оставаться. Надо идти, — пробормотал Гэндальф; он сидел на краю настила и, стянув с ног кожаные шмыровы сапоги, отжимал полотняные обмотки, насквозь промокшие при путешествии через топь. — Устал, Гэдж? Ничего, осталось недалеко.
Устал — не то слово; Гэджу казалось, что тело его превратилось в мешок, набитый камнями, угловатый и неподъемный, и волочить его дальше и дальше по разбитой болотной дороге было делом поистине мучительным…
— Как ты думаешь, — хрипло спросил он, — если там, в Замке, знают, куда мы ушли, то… они прекратят погоню, или нет? Может быть, там считают, что мы уже мертвы? Что эта… Хозяйка… нас благополучно сожрала, а? Там, в подземелье?
— Я не знаю, Гэдж, — чуть помедлив, отозвался Гэндальф, — может статься и так. Но на ту вспышку Силы, к которой мне пришлось прибегнуть, чтобы справиться с Хозяйкой, Саурон не мог не обратить внимания. А уж какие выводы он из этого обстоятельства сделал, ведомо сейчас только ему самому… Во всяком случае, нам стоит поторопиться — только за границей болот мы сможем почувствовать себя более-менее в безопасности. Идем.
