– Конечно, отпущу. Скажи: где фронт? Где советские наступают? Ты понял: мы из плена.
– Куды нам до росиян?! – склонясь, рыкнул включившийся Ярёма.
– Туды! Тамо росияны будуть! Видпусты, дядечко…
Пробежав пару километров по реке, сделав по пути четыре ложных выхода на левый берег, Ярёма и Старшой, прыгая по вершинам валунов, выбрались на «свой» правый. Дальше бежали в сторону станицы. Через час рухнули отдышаться.
– Ярёма, так ты ж таки хохол?
– Русский я, русский. Тильки трохи розмовляю.
– Тогда подпевай:
Слив из сапог воду, поменяли портянки. И побежали дальше.
Обозначенная на карте грунтовка к греческому хутору оказалась очень даже ухоженной и накатанной, с гравийными подсыпами, с бревенчатыми гатями через заболоченные, заросшие камышами участки. Дорогу патрулировали усиленные до взвода разъезды румынской девятой кавалерийской дивизии. Более того, кажется, это были не просто бойцы, а разведдивизион. Поэтому приблизиться к греческому днём было сложновато.
В сторонке от хутора, на широко оголённом всхолмье белела маленькая саманная церквушка в полукружье кладбищенской рощицы. Рядом с храмом две хаты, сараи. Кто-то там жил.
Сёма, поползав меж старыми и новыми могилками, занял позицию, взяв под контроль тропинку к хутору.
Живчик присел за стеной пустого конюшенного сарая.
Копоть, крутя всем телом, напоследок огляделся, сухо сплюнул и, часто матерясь, пошёл к храму.
В окно тёмное нутро церкви просматривалось плохо. Пришлось прижаться, прикрывшись ладонями. В глубине кто-то, наверное, священник, падал на колени, бил лбом в пол, поднимался. Раз за разом. Ещё этот «кто-то» громко молился.
– Господи и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия, не даждь ми… Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любви, даруй ми, рабу Твоему…
От рывка дверь чуть не слетела с петель. На короткий скрип к ударившему вглубь свету вскинулся стоявший перед Царскими вратами кругленький лысоватый старичок в подряснике и чёрно-серебряной епитрахили.
– Что, поп, Гитлеру служишь?
– Господи, помилуй…
– Кто в церкви? Румыны? Полицаи?
– Господи помилуй. Наши? – Священник упёрся взглядом в «ППШ». – Наши…
– Это чьи ещё «ваши»? – Бесшумно впрыгнув на солею, Копоть приоткрыл дверку с ангелом, заглянул, держа поднятый к голове пистолет. – Белогвардейцы недобитые?
– Туда нельзя! Нельзя в алтарь.
– Кто в церкви? В доме? В сарае?
– Чужих нет. Семья.
Оглядев храм, Копоть вернулся к священнику:
– Гитлеру служишь?
– Это не так. Я Богу. И людям.
– Разберутся. Знакомое слово?
– Знакомое.
– Веди в дом.
Священник мелкими быстрыми шажками, оглядываясь по сторонам, первым вышел на крыльцо и, прикрыв за Копотью дверь, хотел ее замкнуть.
– Оставь.
От храма к тоже саманному, недавно выбеленному, с обведёнными синькой окошечками, невысокому домику – выметенная дорожка, с обеих сторон обсаженная прутиками ещё спящих роз.
Слева жердевая беседка, жидко завитая виноградом, за которой – оштукатуренный вход в подвал.
Горница с деревянным полом, посредине круглый стол под расшитой по кайме льняной скатертью, резной шкафчик с посудой, вдоль двух стен лавки, покрытые лоскутными плетёными ковриками, меж окон венские стулья. Восточный угол сплошь залеплен застеклёнными киотиками с разнообразными иконами в бумажных цветочках.
– С миром принимаем. Проходите. – Тоже вся круглая попадья, поправляя сползшую на затылок косынку, спиной отжимала во вторую комнату двоих подростков. Отстранив её пистолетом, Копоть заглянул:
– Кто ещё?
– Никого, я же говорил. – Священник переглянулся с женой.
– Да, гости дорогие! Прошу ж к столу. Сидайте. – Попадья заметалась меж шкафчиком и столом. – Сейчас, сейчас что-нибудь соберём. Голодные ж, поди? Только пост, страстная началась, но я сейчас, сейчас…
Священник подставил стул. Копоть сел спиной к иконам, лицом к входу. Автомат на коленях, пистолет на краю стола.
– Значит, в своей хате живёте. Остальных-то повыселяли. Хозяева землянки выкопали в огородах и зимуют. Либо в сараюшках с детьми.
– Мы на отшибе, здесь не квартируют. Боятся.
– Не гони. Сотрудничаешь. И Гитлера паки-паки поминаешь.
Через минуту в дом всунулся Живчик:
– Всё обшмонал – засуха. Чо, подфашисток мукосый? С поштёвкой не томи! – Живчик замахом пуганул священника. Провернулся по кругу, заглянув и в шкафчик, и под лавки.
– Сёма где? – Копоть подпёр голову руками.
– На атасе. Я похаваю, сменю. Ты, корзинка, чего замерла? Не врубишься? Хозяева вернулись, так что ублажай: чифирчику свари, да лабана побольше с лаской! Шнель, шнель – кипяток, чай, хлеб с маслом! Сало есть? Яйца?
– Пост! Страстная началась. – Старший, лет четырнадцати, с вызовом вступился за мать.
– Ша, поц! Тебе кто базлать позволил? Обнаглели при фашистах. А теперя к вам родная Советская власть возвратилась!
