Паровозик, разогнавший громыхающий состав так, что коротко привязанные за рога коровы бились задами о железные борта, оставил за собой какую-то особо вонючую угольно-дымную завесу. И патруль из четырёх жандармов поднялся над насыпью, зашагал по вырубленной полосе вдоль самого леса. Чёрный, как чёрт, ризеншнауцер подозрительно напрягся, потянул поводок. Румын-кинолог что-то шепнул, отмахнул, и остальные жандармы с карабинами наперевес, растягивая дистанцию, стали с подсидом проглядывать орешник. Ризен с рыком почти дотянулся носом до изгрызенных веточек, но вдруг взвизгнул и, чихая, затряс лохматой башкой. Хозяин отдёрнул его и, наматывая поводок на руку, рывками потащил вниз к насыпи. Трое жандармов оценили размер открывшегося терновника и, закинув карабины на плечи, тоже повернули к маршрутной тропинке:
– Spin – spini! Pot rupe fundul!
По придурочному хохотку с похлопываньем своих ягодиц их можно было понять и без переводчика.
– Всегда носи перец с собой. – После разрешающего кряканья с каргача Лютый и Пичуга вернулись к наблюдению.
– Сколько времени?
– Четырнадцать сорок. Записал этих весельчаков? – Лютый собрал свои огрызки, откинул подальше в сторону. – Знаешь, а интересно о своей женитьбе Кырдык рассказывал. У них же родители всё решают. Старшие в семье. Я его спросил: как, ты до сватанья даже не видел невесту, как с ней потом всю жизнь? Как детей рожать? Мало ли какая попадётся? Я не про плохое, но, может, она просто не такая, какая нужна тебе? Не будете понимать друг друга, тем более – чувствовать? Как можно строить жизнь с незнакомым, чужим человеком?
– И что Ильяс ответил?
– Ильяс ответил с искренним удивлением, что мы, городские люди, спрашиваем о глупостях. Вот его малый народ разбросан на тысячах вёрст: какие-то роды остались в Казахстане, какие-то прилепились в Ставрополье, есть на Кавказе. Есть ногаи и здесь, около Крыма. Роды разные, а народ един. Такой небольшой народ среди больших. И секрета никакого – традиция. Традиция! Вот в чём она, сила народная. Представь: живёт одна семья в Семиречье, а другая среди карачаев. И юношу из одной семьи женят на девушке из второй. Риск? Нет! Ведь воспитаны они традиционно. На одних понятиях – что такое хорошо, а что плохо. Как можно мужу поступить, а как нельзя. Что в жене красиво, а что безобразно. Так что им притираться нет нужды, их сегодня сводят, и назавтра они – как будто двадцать лет рука об руку. Всё с полувзгляда. Без склок, претензий. Без судов и разводов.
– Ты разведён?
– Четырнадцать пятьдесят пять. Записывай: из Нижне- к Верхнебаканской мотовагонетка со сдвоенным зенитным пулемётом «MG-34». Три румына.
В двадцать двадцать из-за поворота от Верхнебаканской на тропе вдоль противоположной стороны полотна показалась колонна местных жителей. По двое в ряд – под сотню женщин, подростков. Мужиков шестеро, скучкованных ближе к концу. Рядом с колонной, обгоняя и поджидая взрослых, бегали ребятишки. Похоже, станичники возвращались с дорожных работ. Позади всех топали пять полицаев. Местные, в чёрном. Винтовки за спиной, кепки на затылках, шли беззаботно, о чём-то оживлённо переговариваясь.
Трое мелких, лет по пять-семь – два мальчика и девочка – наперегонки побежали в сторону от железки, по лёгкому склону пересекли открытое место к самой лесной рамени. Им кричали, махали руками: «Куды? Куды? Назад! Повертайтеся!» Один полицай сдёрнул винтовку, подняв в одной руке, выстрелил. Эхо от леса остановило ребятишек. И они рванули назад.
Взрыв сухо хлопнул, вздыбив белесое облачко пыли.
И через паузу бабы, разом страшно завыв, бросились в поле. Теперь уже только полицаи орали: «Куды? Мины! Минне поле!» Да мужики все остались с частью не побежавших к подорвавшимся ребятишкам.
– Сворачиваемся. Сейчас жандармы заявятся.
Взбили, разровняли траву на лёжке, развязали кусты. Шли споро, след в след. Даже хромающий Пичуга порой припрыгивал, но не задерживал. Только у карьера сбавили темп, а потом и вовсе остановились.
– Вы пока передохните. А я на рощу взгляну. – Лютый зачем-то затолкнул за пояс две немецкие «колотушки». Ну да, у него же теперь только один магазин! Остальное в пачках по карманам.
Отдышались, прислушиваясь.
– Я же осуждал Копотя. За вчерашнего немца. Когда он этого Пауля не просто зарезал, а перед этим поглумился. Осуждал, а теперь бы сам… – Пичуга разулся, упёрся пяткой в стволик мелкой акации. – Сам.
Дьяк согласно молчал, лёжа на животе, он осторожными касаниями ногтя заставлял ползти по кругу маленького синего жучка.
– Похоже, я с этой войны не вернусь. Даже если вернусь. Всё, что-то во мне сегодня щёлкнуло. Безвозвратно.
Жучок вдруг остановился, поднял надкрылки и взлетел.
– Я пока ни одного немца не убил. Стрелял, но не знаю, попадал или нет. Ждал, всё время ждал – как это случится? А сегодня уже всё равно. Уже не боюсь этого момента.
– Ты почему вчера не перевёл про христианскую гимназию? Про то, что немец верующий? Он же не раз повторил.
– А зачем? И, простите, вы язык знаете?
– Пару фраз. Мама хорошо говорила.
