Сема дозорил на вершине, Живчик внизу, остальным приказано спать. Или вылёживаться. Если внизу, в зарослях, стояла тёплая, как в плохой парилке, непродыхаемая влажность, то здесь, на горке, откровенно прижаривало. Кривые сосёнки тенью не баловали, и если бы не налётисто посвистывающий в длинных иголках ветер, то можно было зашкворчать.
Сёма, неспешно ползая по вершине, расчистил от камней и мусора по две скрытные огневые точки на оба склона. Недовольно повздыхал: брустверы, конечно, оставляли желать лучшего. Однако в жидкой траве альпийского луга собранные кучки камней – отличные ориентиры для атакующих. Уж пусть как оно есть.
В прицел пооглядывал леса. И пройденный, и особенно тот, который пройти ещё предстояло. Где-то там, под покрывалом непроглядного сплетения ветвей, развёрнутыми цепями, патрульными группами и маршевыми колоннами сейчас шагали сотни злых от жары, усталости и страха солдат, жандармов, полицаев. По дорогам разъезжали радиопеленгаторы, броневики и мотоциклы, рысили кавалерийские разъезды. Потрошились хаты и сараи сёл, хуторов и выселок, допрашивались хозяева. А на вспольях заготавливались засады и выставлялись мины. Всё где-то там, под непроглядно плотным сплетением ветвей.
Пара орлов, поймав восходящий воздушный ток, плыли кругами, всё выше и выше поднимаясь к солнцу. Но с запада нарастающе загудело, и птиц отжало к земле, снесло вибрирующим рёвом налетающих с Крыма лапотных «юнкерсов» и «сто девятых» «мессершмиттов». На Абинск? Краснодар? Горячий Ключ?
Показав сменяющему Копоти позиции, Сёма очень неспешно спустился к днёвке. Разулся, разложив портянки, расстегнул ремень и, подтянув под голову подсумок, честно попытался задремать. Но… Это ведь Старшой вчера уговорил-таки поесть. Конину. Семёныч так просил, прям как маленького, так сюсюкал, что отказать не получилось. И вот, всё правильно. И теперь там – а где это там? – Старшой в этом своём отеческом настырстве может быть собой доволен.
Сёма, конечно же, понимал, что человек вот так не умирает – просто перестав дышать и думать, но поверить, как верили его родители, а тем более деды, не получалось. В такое прописанное до самых мелочей – а кто видел-то? – Небесное Царствие. С ангельским пением, со сладкими угощениями, с кельями каждому, согласно наделанному на земле добру. Или в ад с кострищами и сковородками за зло. Слишком уж точно, слишком правильно. Конечно, в этом неправильном, неточном мире такого очень хочется.
Но…
Он резко сел, растирая занемевшую шею.
– Сёма, ты чего не отдыхаешь?
– Надо воды поискать. Командир, схожу вниз?
– Давай, только предупреди Лютикова, сейчас он там на посту.
Собрав фляги, Сёма перебежками спустился, лёжа огляделся и в три нырка ушёл в лесную тень.
– Тут под нами отшельник. Монашек столетний. – Не прошло и получаса, как Сёма раздавал тяжёлые, приятно холодные фляжки. – Землянка совсем рядом, в щели. Пусть Дьяк с ним поговорит? Как свой.
Командир и Копоть переглянулись.
– Доверите? – Дьяк правильно понял заминку.
– Хорошо. Но, сам понимаешь, ответственность.
– Понимаю. Пичуга, рация на тебе.
Действительно, в зарослях терновника под болезненно загнутой ветрами сосной таилась обложенная разномастными камнями стенка с низенькой, обитой брезентом дверкой. Плоский валун вместо крыльца, налево, в конце вытоптанной широкими террасами-ступенями площадки – чёрный трёхметровый деревянный крест с «крышей». Вдоль круто сходящей вниз, наверное, к воде, тропинки выложены объёмные связки хвороста.
– Молитвами святых отец, Господи Иисусе, Боже наш, помилуй нас!
– Аминь.
Дверка ожидаемо громко скрипнула, и на свет выглянул отшельник. Всё как полагается: длинная прозрачно-белая борода, дико всклоченные, невесть когда чёсанные длинные волосы, чёрное, выгоревшее до черепа и при этом по-монашески моложавое лицо.
И глаза.
– Здравствуйте, отче.
– Ну, это у нас ты отче, а я простой брат.
Отшельник на крыльце распрямился – а не маленький – за два метра! Так что кургузый, в ремки оборванный по подолу, замызганный подрясник едва перекрывал колени, отдельными клоками доставая до таких же древних, перемотанных верёвками рыжих сапог. Торчащие из махры рукавов чёрные руки-кости острыми пальцами перебирали какие-то декоративно-огромные вервийные чётки.
– Прости, брат. Каким именем спасаешься?
– Ты меня, отче, прости. Амвросий. Это из-за вас такой шум?
– Какой?
– Ну, видел же. На всех стенах и заборах написано: «За посягательство на жизнь немецкого солдата или офицера расстрел пятидесяти-ста заложников». Только за посягательство.
– Не видел.
– Хорошо. Значит, совесть не жмёт.
– Брат, мы за три дня трёх товарищей потеряли. Лучших.
– И чтоб нелучших не потерять, срочно слезайте с горки. Срочно! Сюда!
Отшельник, изображая возбуждённого петуха, сильно захлопал ладонями по бёдрам, запритоптывал, смешно горбясь и вытягивая шею, затряс лохматой сединой:
– Бегите сюда! Бегите!
Дьяк пролетел мимо что-то пытавшегося спросить Лютого и, уже закидывая на спину рацию, приказал немо вопрошающим командиру и Копоти:
– Срочно уходим!
– Объясни?
