– Ясно. Почему не перевёл? Не он первый. Я же до разведки в штабе дивизии переводил. Точнее, при штабе. В Особом отделе.
– И как же тебя отпустили? Столько, поди, услышал – тебе за фронт нельзя.
– Воспользовался возможностью. Подал рапорт добровольцем в первые руки. Я о другом. Рассказать хочу, не могу не рассказать. Когда из Краснодара немцев выдавили, много было пленных. Румыны, словаки. Но и немцы. Из гестапо. Дмитрий Васильевич, это же после тех допросов я сюда попросился. «Зондеркоманда СС десять-а». Даже не звери. Если демоны есть, то это они. Бесы.
Дьяволы.
– Диавол один. Бесов легионы, а этот один.
– Вы же поняли! Так вот, у некоторых на шеях крестики висели. Иконки. Вот, я даже запомнил – гауптштурмфюрер Эрик Майер – тот вообще уверял, что он не с русскими, а с безбожниками борется. С коммунизмом. И при этом он пытал, он лично пытал женщин и девочек! Бил хлыстом голых женщин и девочек, пока они кричали, пока в сознании… Так что? Пытал беспомощных – по своим религиозным убеждениям? Дмитрий Васильевич, я вас никогда не пойму. Бога вашего не пойму. Которому вы молитесь. Бог ваш и Майера для меня никак не возможен. Сатана возможен, а бог нет. Сатану я видел… А вы так простенько меня тогда: «Дурак». Нет, и я не дурак, и вы не дурак. Бог невозможен. Не-во-змо-жен.
– Более, чем возможен. Он – есмь, Клим. И ты сам это сейчас себе объявил: Бог – совершенство. Он во всём абсолютное совершенство. Другого мы никогда не примем.
– Опять будете за парадоксы увиливать? Недостойно разумного человека.
– Как хочешь. Промолчу, целее буду.
– Эй, кря-кря-кря! Собирайте свои ящики, нас ждут.
Вышли в эфир тут же – понятно, что их пеленгуют уже целенаправленно, но фрицы ночью в лес не сунутся, а разведчики за день в дозорах отлежались, так что могут часиков пять пройти. Подальше от узкоколейки, которую теперь будут блюсти, как семь нянек дитятю. Идеально бы добраться до реки Кудако.
Луна огромная. А толку-то? Это в Вологде весенние сумерки позволяют и после полуночи просо перебирать, а здесь солнце село – и всё, тьма кромешная. Даже в полнолуние. Красиво, конечно, когда за ветвями рядом с тобой плывёт здоровенное бело-серое блюдо с ненавязчивым рисунком, в котором каждый видит, что хочет. Или может. Но спотыкаться и натыкаться эта красота не мешает.
Преодолели невысокий, метров триста-триста пятьдесят, перевал.
Луна поблекла, ужалась, а потом и вовсе куда-то завалилась. К тому же продолжались некрутые, но затяжные подъёмы и спуски. Несколько раз группа пересекала накатанные просёлки, и где-то в темноте начинали лаять собаки – там спали неизвестные хутора или выселки. И только когда наткнулись на взорванную и сожжённую нефтевышку, стала понятна насыщенность местности дорогами.
В долину невидимой в камышах реки вышли под утро. Первый туман уже стекал с полей и копился в русле. К пению птиц в тростнике присоединялись вездесущие лягушки. Чтобы не мокнуть и не оставлять следов, приближаться к воде не стали, на интуиции выбрали место под лагерь за холмиком почти на границе леса. На ощупь подрубили лапника, обтянув периметр ниткой с подвесным колокольчиком, легли.
Лютый и Старшой в дозоре первыми. Старшой расположился рядом, в непосредственной близости, Лютый глубже в лесу, выбрав бук поприличней, но на дерево не полез – всё равно ничего в тумане не видно. Через час их сменяли Копоть и Пичуга.
Светало здесь, как и темнело – словно при ускоренной съёмке. Собравшийся уже минут через десять идти досыпать, Пичуга, удерживая зевоту, наверное, в тысячный раз огляделся и… обомлел: метрах в ста справа налево, от дерева к дереву беззвучными сдвоенными тенями перебегали немцы. В камуфлированных комбинезонах, с веточками на мелких, не закрывающих ушей касках, автоматчики то ли обходили русских, то ли действительно направлялись куда-то мимо.
Двое, четверо… восемь… двенадцать… А где фланговые?!
Немец застыл над Пичугой – длинное, изъеденное оспой лицо, чуть ссутуленный под тяжестью ранца, подсумков и гранат, в туго перетянутом ремнями длинном, почти до колен, словно в каком-то на вырост маскхалате.
Скорострельный «ППШ» в упор разрезал десантника от паха до закинувшейся головы. Второй немец упал и закричал, трескливо из «эмпэшки» осыпая Пичугу короткими очередями. Однако не очень толстый бук, под которым лежал дозорный, отщёлкивал пули честно.
– Achtung! Achtung! Links hundert Meter! Richter ist tot! Ein einsamer Schütze!
Да заткнётся этот гад? С чего он вдруг ранен? Вдохнув-выдохнув и столкнув переводчик на одиночные, Пичуга вывалился из-за ствола, прицелился и два раза нажал на спуск.
Заткнулся. Но теперь плотно застрочили набегающие. Посвист, щёлканье с осыпью листьев и мелких веток. Посвист. Щёлканье. Отползая, Пичуга сам для себя с удовлетворением отметил – как же спокойно он выцелил орущего! Рядом длинно пробил «ППШ».
– Отходи! Я прикрою.
Старшой удобно прилёг за свежую валежину.
– Бегите все!
Командир и Лютый подхватили Пичугу, втянули, толкнули по цепочке вперёд:
– Цел? Сколько их?
– Цел! Не меньше пятнадцати. Я видел. Двоих убрал. Одного точно.
