– Das kann nicht sein. – Два офицера встали прямо под выстрел. Молодые, спортивного вида. Да, горные егеря. К ним подтащили подвязанного проволочной петлёй за ногу Пичугу. Бросили рядом простреленную снайпером рацию и три вещмешка. Советские автоматы за плечами победителей.
– Wo sind noch die ermordeten Russen?
– Wir müssen suchen!
Дьяк прыжком свалил поднявшегося на колени пленного, вскользь, неточно ударил его рукояткой «ТТ». Полковник, мыча, извивался, освобождая кисти. Но после второго и третьего ударов обмяк, завалился на бок.
– Вниз лицом… Чтоб не задохнулся. – Командир, удерживая стон, пытался расстегнуть кобуру.
Дьяк, убедившись, что полковник не стянул узлы, припал к щели.
Солдаты прикладами и пинками подогнали залитых кровью, словно их из ведра оплескали, слепых и глухих от контузий Лютого и Копотя. Поставили на колени перед офицерами.
– Saboteure? Русские, вы есть диверсанты? Wo ist dein jüdischer Kommissar? Где твой жид-комиссар?
Копоть, страшно хрипя, медленно поднял то, что раньше было лицом. Он был по пояс голым – белое, в контраст с загорелыми шеей и кистями, мускулисто-сухое тело сплошь покрывали татуировки. Немцы, комментируя, тыкали пальцами в восьмиконечные звёзды под ключицами, в розу на фоне решётки, в трёхкупольный храм рядом с чёртом. Особый ажиотаж вызывал набитый на сердце Сталин напротив оскаленного медведя.
– Wie er seinen Stalin liebt. Aber, warum die Kirche und die Hölle?
Копоть, кажется, начал приходить в себя. Он по-своему, всем телом, стал оборачиваться на голоса. Дьяк видел, как он, скручиваясь, подбирал ноги.
– Ein widerliches Tier. Slawische Schweine.
У авторитетного вора, тем более коронованного, за голенищем обязано быть «перо»: дико заревев, ничего не видящий Копоть с присяда прыгнул в сторону говорящего, пытаясь достать его левой, не перебитой рукой. Офицер отскочил, но бедро было распорото. Копоть ревел, рычал, мотался и ревел, даже лёжа на спине, судорожно махал узкой «щучкой», а в него стреляли и стреляли.
Рядом свалили и стали бить прикладами Лютого.
Дьяк осторожно склонился над командиром.
– Крови вроде немного.
– Внутри… вся.
– Дайте перевяжу. Бинты где?
Осторожно просовывая руку под поясницу поскуливающего, кусающего губы командира, как смог, примотал к спине и животу пропитанные йодом тряпки.
– Попить…
– Нельзя вам, наверное.
– Хоть смочить. Всё равно теперь.
Полковник, незаметно вернувшийся из беспамятства, плакал, черня слезами пыль на лице и полу.
Где-то хлопнули ещё две гранаты. Контрольные выстрелы.
И тишина.
Через час командир тихо позвал:
– Благословский… Дмитрий!
– Да, я здесь.
– Выбирайтесь. Веди его… на юго-запад. Там уже слышно. Доведи.
– Я сейчас, сейчас. – Дьяк заметался по подвальчику, толкая руками, а кое-где и плечами грубо тёсанные доски пола. Удерживающее их поперечное бревно, сучковатый бук или дуб, было ослаблено взрывами гранат, вращалось. Получилось вытащить с одной стороны из каменной кладки. Оно рухнуло, увлекая за собой несколько половых плах. Едкая известковая пыль, осыпь крупных и мелких камней. Но главное – это последовавшая следом тишина.
Опасливо оглядываясь на жалко поглядывающего из неловкого положения на животе, покрытого белесой пылью немца, Дьяк высунул голову. В провал очень даже можно было выбраться. Он ещё раз приспустился, погрозил пленному пистолетом, тот понимающе моргнул, выдавив последние капельки слёз.
В округе, кроме пения птиц и неспешного шороха листьев, полный покой.
В проходе меж заборов никого. За тремя своротами справа и тремя углами слева – никого. Дьяк постарался, как мог, бесшумно взобраться на стену дома – в ауле никого.
Поправил стянутую проволочной петлёй ногу Пичуги. Сложил стынущие, непослушно тяжёлые руки на грудь. Прощай, Клим Пичугин. Прости, брат.
Копоть лежал в подгустевшей чёрной луже, широко разбросав руки и ноги. Многократно простреленное тело, раздробленный пулями череп. Прощай, Шигирёв Прохор Никитович. Прости, брат Прохор. Прости.
Лютого за предплечья скобами прибили к амбарным дверям. Свесив голову, он неловко закосился, словно всматривался в почти касаемую коленями землю.
– Господи. Господи. Якоже солнечный круг, луна, Спасе, сокрывает, и Тебе ныне гроб скры, скончавшагося смертию плотски. Путь заповедей Твоих текох, егда разширил еси сердце мое.
Ничем не удавалось выбить, выломать скобы. Каждая попытка рвала истекающую сукровицею плоть.
– Живот смерти вкусивый Христос, от смерти смертныя свободи… Законоположи мне, Господи, путь оправданий Твоих и взыщу и выну… Вразуми мя, и испытаю закон Твой, и сохраню… Брат Антиох, брат мой Антиох…
Зенитное маленькое солнышко кололо глаза, солёными искрами вытекало из сощуренных век и угольными полосками по пыльно-серому лицу, по пыльно-серой щетине сползало на подбородок.
– Брат мой Антиох. Прости.
– Командир, это я.
Дьяк втиснулся в провал, пригнулся, слепо вглядываясь. Немец уже сидел, как изначально, около командира. Вся разница в картине – вынутый из кобуры «ТТ».
– Никого нет. Ушли.
– И вы уходите. Приказываю: доставить «языка».
– А?..
– Приказываю: доставить… Дима… надо.
Дьяк встал на колени.
