Мы вышли в сопровождении хозяина за ворота поглядеть на селение. Дома, не свыше десятка, в одну улочку и то больше в ряд с одной северной стороны. Стало быть, окнами к солнцу. Так больше веселья в доме, больше радости и уюта. Поинтересовались: давно ли поселились здесь люди?
– Прадеды место облюбовали.
А оно, как показалось нам на первый взгляд, и особо-то ничем не примечательно. Не у реки. Ангара далековато, надо спуститься с бугра, шагать километра три. Правда, лес поблизости и само место возвышенное, весёлое. Далеко вокруг открывается окрестность – и пади, и поля. Даже город Свирск виден, чудится и стоит-то совсем рядом. Но это только для взора – расстояние скрадывает высокий бугор, он же закрывает и речную долину, пройти с километр вниз по бугру, и покажется синяя равнина Ангары.
Такие вот впечатления навеяла тогда заимка. В ту пору и в голову не приходило, что позднее навернётся мысль об её исчезновении.
Давнюю нашу встречу хозяйка припомнила не сразу. Минуло-то ни много ни мало тридцать лет. Люди всякие в доме побывали, всех разве в памяти оставишь. Выручило упоминание о причастности к газете – журналисты наведывались сюда не часто.
– Пошто же я забыла-то, – виновато всплеснула руками хозяйка. – Память вянет. Верно ведь, двое мужчин из Иркутска ночевали тут, спали в сенях. Один высокий, стройный. Едва головой потолка не касался.
Уточняю:
– Это был журналист и писатель Владимир Козловский. Ныне его нет в живых.
– Царство ему небесное, – вздохнула хозяйка и, помолчав, вернулась к прерванной мысли. – А потом в газете о колхозе читали. На целой странице говорилось. Откуда чё и набралось. Газетка-то долго хранилась, да рази от ребятишек убережёшь. Добрались и расклочили.
В доме тишина. Слышно только, как в старой печи потрескивают сухие лиственничные дрова да с улицы доносится приглушённый птичий гомон. Подумалось, что, как и раньше, подворье не пустует – водится всякая живность. Не посчитал это дивом. Деревенская жизнь тем и радостнее, когда выйдешь во двор и видишь горделиво поднявшего голову петуха с пурпурным серповидным гребнем. Ходит петька, ребрится, жёсткими шпорами бухает о землю. Тут он хозяин! Попробуй-ка ущеми его в чём-нибудь – прошибёт клювом кожаное голенище. Петька не струсит схватиться и с царственно оперённым грозным индеем. Но щадит, будто понимает соседа по подворью как заботливого отца большого индюшиного семейства. Вывела индейка детёнышей, а сама погибла, защищая их от хищного коршуна. Взялся индей опекать осиротевших птенцов… Живёт подворье своей таинственной не таинственной, но интересной и содержательной жизнью.
Хозяйка суетится на кухонке, в закутке за печкой, а всё слышит и представляет, что творится на её подворье. Пеструха, ещё не старая корова, да её такой же масти дочь подошли к крыльцу, ждут, когда вынесут пойло. В загородке под навесом лежат бок о бок в соломе поросята. Внук Сашка приехал из Тайшета и удивил бабку природной крестьянской сметкой. В первый же день, как появился, заглянул в загородку и с видом знатока приметил: «Это у тебя, баба, всё больше кабанчики… Кабанчики!» – «Ага». – «На базаре их лучше берут люди». – Чувствовала, подговаривается внучек к подарку.
«Хошь, Саша, я тебе дам кабанчика». – «Хочу… Только как увезти его… Далеко везти! А надо было бы… Папка купил поросёнка, да пожил тот недолго – пропал». – «Где покупал-то?» – «А цыган продавал…»
Расхохоталась бабка, аж до слезы проняло. Когда это было слыхано-видано, чтоб цыгане поросятами торговали?! Что ты поделаешь: новые времена – новые песни.
…Хозяйка заставила стол деревенскими съестными припасами: жаркое из птичьего мяса, солёные огурцы, капуста, варёные яйца. Принесла самовар. Всё так, как и в ту давнюю пору. Было по-другому одно – тишина. Настороженная и тревожная.
– Обезлюдел дом, – заговорила хозяйка, когда сели за стол. – Ране, бывало, места не хватало, как все разом сядут обедать. Бабушка, муж. Шестеро ребят… Знай подавай. Пеки да вари. Некогда было залеживаться. А счас заленилась.
Хозяйка кротко улыбнулась, поправила повязанный узлом на затылке ситцевый цветастый платок.
– Одной чё надо – сварю супу утром и на весь день. Маловытна стала. Да ешьте, шибко-то меня не слушайте… Сама-то и посля поем, – замолчала и посмотрела на нас. Глаза помутнели грустинкой.
– Где же теперь, люди ваши родные?
– А кто где… – глубоко вздохнула. – Бабушка, Ефросинья Григорьевна, стал быть, свекровь, и муж померли. Бабушка-то по старости, Богом велено. Мужу Александру Фёдоровичу надо было ишшо пожить. Болесь скрутила – от фронту осталась. Долго не поддавался, работал тракторным бригадиром, богатую кукурузу выращивал и хлеб хороший, знал толк в земле. Любил её и всё говорил: земля в наших местах отменна от других, в любой год в беде не оставит. Ежели, конешно, поработать как надо – по-хозяйски. Посля-то, как опустела заимка, одно время куды всё это девалось. Не стало ни доброй кукурузы, ни хлеба… Потом опять чуточку оклемались.
