Когда приходит на стойбище, душевная смута оживает. Взглянет пастушок на Ангару, и предстаёт перед его тоскующим взором брат Лёха – хотя срок ещё и не вышел, осталось всего каких-то два дня, но мог бы явиться и пораньше, чтобы порадовать Саньку. Эх, братишка, братишка, видно, увлёкся ты интересным занятием, если не спешишь заменить охваченного липкой печалью брата. Санька не догадался, а ты-то постарше, можешь сообразить, что от Подкаменского до Калачного можно легко и быстро по Ангаре – нету лодки, так сколоти плот… Вот было бы диво! Да хоть весточку какую послал бы… Да откуда ему знать-то, что зловредная жалость-печаль скрутила Саньку верёвками – вести об этом никакой не подавал… А пастушку даже ловля ангарских ельцов стала скучной, и Дашутка вспоминается реже. Одно постоянно близкое желание – поскорее бы встретиться с братом.
И забавно случилось – будто встреча уже была много раз: появлялся Лёха и на лодке, и на плоту. Однажды даже на пассажирском пароходе «Сибиряк» причалил. Вниз по течению пароходы плывут ходко, а тут, видит, «Сибиряк» ход сбавил, с палубы слышна весёлая музыка, и гудок весёлый донёсся. Пароход пристаёт к стойбищу. Пастухов приветствует улыбчивый капитан: «Принимайте помощника!» – и по трапу спускается на желанный берег Лёха… Воображение (на то оно и создано) рисует картины всякие, а вот того, чтобы заметить Лёху, идущего по вековой тропе, не видел. Не решился, видно, идти пешком. Появится – скажет…
Солнце заметно склонилось за полдень. Жарко. Дядя Роман прилёг в балагане вздремнуть. Санька настороже – сегодня должен прийти Лёха – так положил жребий накануне сбора в поход. Может, застанет со стадом на стойбище. Хорошо бы – вместе побудут до вечера на пастбище, рядышком переночуют, а утром Санька проводит Лёху за стадом на Красную гору и, радый исполненному долгу, отправится домой.
Лёха тоже, желая по наитию застать пастухов на стойбище, торопился. Шёл, не сомневаясь, что дорога может увести в сторону. По этой дороге шёл Санька, не заблудился – и сейчас Лёха, будто видя его след, шагает смело, хотя и несёт тяжкий душевный груз.
Вдали на прибрежном склоне в дрожащем мареве показалась серая точка. Пригляделся Санька: силуэт человека! Лёха?! Идёт!.. Это он! – Опалило несказанной радостью душу. Пошёл пастушок навстречу. Хочется быстрее, а ноги, будто чародей накинул путы, немеют. Прочь, проклятая немочь! Санькины ноги не хилые – прошагали тысячу вёрст, в утренней здоровой росе, как железо в огне, закалились. И кинулся бегом…
Встретились, крепко обнялись. Ликует скинувшая печаль чуткая Санькина душа, но почему хмур, словно осенний ненастный день, Лёха? Утомился по жаре в долгом пути?.. Нет, омрачает что-то другое. И хочет, видит Санька, брат что-то сказать, но только смиренно посмотрит и, словно в чём-то виноват, опускает глаза.
– Што, Лёш, мрачен? – наконец спросил Санька. – Устал?
– Устал, Саня, – тихо ответил Лёха, и по его дрогнувшей щеке, светясь, покатилась крупная слеза. – Как вы тут с дядей Романом?
– Да ладно… всё в порядке… А дома как?.. Што-то в последнее время больно заскучал по отцу с матерью и по всем вам. Сам не свой ходил от печали.
– Беду, видно, чуял… – и Лёха, сдерживая слёзы, рассказал, что в деревне случилось взбудоражившее и малого и старого громкое событие – арестовали пятерых работников сельпо по подозрению в зловредном заговоре… Попал в группу «заговорщиков» и их отец, мастер из местной пекарни. Арестовали (стало скоро слышно – сам хвастанул в пьяной компании) по доносу сельповского же рабочего, кривоглазого Проньки Сопилкина. И пошли, не утихая, по переулкам-задворкам разговоры, что в сельпо притаились «трохтисты» – враги народа, замышлявшие неслыханные злодеяния…
Страшная весть, будто отрава, ошеломила.
Какой же враг народа отец? Всю жизнь горбатится ради детей, ради семьи! Люди хвалят за то, что печёт вкусный хлебушко…
Роман Иванович, глядя на сникших племянников, задумался. Погасла забава-трубка. Затухает костёр. Что сказать ребятишкам? Какое слово смоет их горе? Есть ли оно?.. И что-то прошептав вялыми губами, перекрестился.
– Ты, дядь, слышал, что-то сказал? – спросил Лёха.
– Попросил вам спасения – как ни трудно, жить и радоваться тому, што живёшь. Верьте – на свете есть правда и добрые люди…
Утро настало светлое, весёлое. Серебристо сверкает каплями росы озарённая солнцем луговина. Стадо уже поднялось на Красную гору. Дядя Роман и Лёха машут руками: «Счастливого пути, Саня!»
Проводить пастушка вышли баба Мавра, дядя Ондрон, Остап – Тарас Бульба… Дашутка шла рядышком до окраины села и потом ещё долго смотрела вслед, до тех пор, пока Санька не скрылся из виду.
…Идёт подпасок, отмеряя широкие шаги. Дорога знакома, да и домой – стала будто короче. Домой и коня погонять не надо – сам торопится… И уж маячат перед Санькой вышедшие встречать на берег мать Александра Дмитриевна, сёстры Танюшка и Маша, братишки Николка и Толян. Будь дома, вышел бы и отец… А тропа, словно смотанная в огромный круг лента, расстилается, увлекая вперёд.
