Заимка, обнесённая поскотиной, и колодец с водой родниковой чистоты – только ли дань это прошлому? Нет, оно и сегодняшнее, настоящее.
Несколько лет подряд мы отчаянно шумели об исчезновении «неперспективных» сёл и деревень. Было о чеём беспокоиться: с лица земли выжигали её родимые пятна. И среди печальных откровений того времени совсем редко, да и то между строк, говорилось, что же надо сделать, чтобы «родимые пятна» сохранить. Охали, ахали, жалели. И только после, когда обнажилось явное зло, послышался голос разума. Потеряно не всё. Надо сохранить и возродить то, что ещё осталось. Ради ныне живущих, ради памяти и нравственного здоровья новых поколений.
Вот и этот очерк зародился под впечатлением от поездки в места, где прошли мои детские и юношеские годы. С тех пор, как говорят, немало воды утекло. Многое изменилось и в родном краю. Но писать потянуло не о новостройках. О старой заимке. О заимке, помнящей себя и всё, что было связано с нею.
День был обычный, какие нередко выпадают в Приангарье в конце октября: солнечный, ласковый. Кое-где в тени лежал не поддавшийся оттепели робкий снежок – первый признак предзимья; небо же высилось, как летом, и земля дышала его последними запахами.
И вот запечатлелся же в памяти этот обычный день.
Утром мой старый знакомый, шофер-любитель Илья Проскурин сказал с намёком на мою виноватость, мол, долго не бывал в родных краях и теперь, чтобы почувствовать их, надо увидеть своими глазами.
– Изменились?
– Есть перемены. Дорога новая пролегла – от Каменки через Буреть, Олонки до самого Иркутска.
– Ну и что? В Подмосковье, в Грузии видывал не такие. В асфальте, с зеркальным блеском.
– То где-то, а я толкую о наших местах, где предки сотни лет в ненастье месили ичигами глину. Что предки – и сами-то помним те времена.
«Москвич» легко выскользнул на Каменскую гору. Отсюда широко открывается по течению речная долина. На левом берегу Ангары видится Макарьевский порт и по соседству с ним – посёлок.
Километры летят незаметно. Торопливо всматриваюсь в окрестные места. Изменились! Там, где раньше стояли на взгорьях лесные массивы, теперь – пашня.
На межах в ворохах соломы топчется, выискивая посъедобнее остатки жнивья, деревенский скот. Далековато уходит в поисках корма: поблизости от села не найти, пастбища и летом-то скудные, сейчас опустели совсем, а ставить животных на зимний постой рано. И выпускают хозяева скот до снегопадов на «божью волю».
Стоп! От тракта – отвилок вправо, тоже со свежим грунтовым покрытием. Куда? Уловив мой вопросительный взгляд, шофёр молвил:
– Это на Калашникову – центральную усадьбу отделения совхоза «Каменский».
Калашникова… Название знакомое. Чуть поодаль, вспомнил, на взлобке, кажется, была заимка Махонькина, домов восемь – десять. Сохранилась ли? Спрашиваю попутчика.
– Стоит, – отвечает.
– Обезлюдевшая? Или кто остался?
– Старожилов, верно, не много. А так всё, как было…
– А другие, окрестные сёла как? Не исчезли?
– Другие? Какие?
– Может, слышали… Девяшиха, Коробов, Семёновская. Ещё Грицкая.
– Э, брат, этих селений давно нету. Одни названия помнятся.
– Нету… А сёла-то были многолюдные, богатые…
– Да «неперспективные»…
– А Махонькина заимка, оказалась той, перспективной, что ли? Какая же сила её сохранила?
Попутчик покачал головой, мол, ответить не готов, не знает, что ответить, потому что до сей поры особо не задумывался, живёт заимка, ну и слава богу, пусть живёт.
…Мне той минутой представилась картина поры, отдалённой тридцатилетием. Осенью 1955 года мы с корреспондентом «Восточно-Сибирской правды» Владимиром Козловским приехали сюда, в колхоз «Совет Сталина», готовить страницу с уборочного фронта. Здешние колхозники одними из первых в области выполнили свою главную заповедь – рассчитались с государством по хлебозготовкам. Событие! Праздник! Люди в добром настрое. Встретили нас приветливо, охотно рассказывали о делах, об урожае.
В полях, на току пробыли до самой ночи. И так получилось, что последний привал наш выпал на затерявшейся среди полей заимке. Ночевать собрались в доме бригадира тракторной бригады Александра Фёдоровича Исакова. Хозяйка, мать шести детей, Татьяна Васильевна, радушно приняв гостей, взялась готовить ужин.
Умылись на улице холодной колодезной водой и сели за стол. Разговаривали о деревенском житье-бытье, о хлебе, хозяйских делах-заботах. Томила усталость, и, поужинав, поспешили на отдых – спать в сенях, подышать свежестью ночной прохлады.
Утром поднялись раненько, вслед за хозяйкой, нас, как и её, поторапливала работа. Во дворе, почуяв чужих людей, встревожились гуси и индеи – горласто загоготали, заквохтали. Ну, прямо беда! Хозяйка заругалась на беспокойное хозяйство и скрылась за забором с подойником на полусогнутой левой руке.
