Про детей чё сказать? Оне нонче такие, по своим дорогам разошлися. Трое сыновей в Иркутске, четвёртый – в Тайшете. Этот, Владимир-то, дома был трактористом, в совхозе работал на К-700. Да леший его знат, чё сорвался. Отец-то перед кончиной наказывал ему дома оставаться. БАМ этот заманил! А чё БАМ? И там робить надо. Щей готовых не подадут. Теперя поговаривает вернуться. Скучает по своей земле-то. Да вроде неудобно. А чё неудобного – на родину-то. Никто не попрекнёт, не осудит. И управляющий этак думает: пущай Вовка приезжает, работа найдётся – не на К-700, так механиком. И такой специалист у нас нужон позарез, – она отпила глоток уже остывшего чаю и опять прислонила в мечтательном наклоне щеку к ладони правой руки. – А двух дочек Ларису и Нину всё-штаки, хоть и не сразу, а удержала при себе, рядом. Зятья здеся. Муж первой-то дочери, Ларисы, Александр Вантеев родом пашковский – вёрст двадцать это село Пашково отсюда, а приехал, робит на разных машинах. Прошлой осенью хлеб лафетил, второе место взял по совхозу. Так бы и Вовка, сын-то, мог… У второй дочери, у Нины, сама она на ферме дояркой, муж бригадиром в отделении. Живут в соседней деревушке неплохо. Хозяйство держут. Легковушка есть. Троих детей ростят. Чё ишшо надо. И мне поблизости с имя радостно. Как налетят внучата в избу – цирку не надо. И рассмешат, и потешат, а где и до голика понудят. Ребятишки есть ребятишки.
Скрипнули ворота, следом звякнула задвижка сенных дверей. Хозяйка обернулась к порогу. Вот они, лёгкие на помине, внучка и внук! Встречай баба, потчуй.
– Это Ларисины детки, Надюша и Сергунька. Ну, проходите, – извинилась и скрылась на кухне, позвала туда внучат, посадила попить чаю – и тут же вернулась, села за стол. Заметил: у хозяйки прибавилось радости, каким-то живучим внутренним светом озарилось лицо и, казалось, совсем сгладились морщины.
Пора было поблагодарить её за гостеприимство и оставить в таком радостном состоянии – приятном и для неё и для нас. Но едва она успела присесть – и опять заворожила рассказом. Приметила, знать, внимательных собеседников. В голосе отзвук тревоги:
– Одно время было чуть с тоски не сгинула. Опустела, совсем обезлюдела заимка. Говорила уж, одне жильцы отошли в царство небесное, другие – поразъехались. Два дома жилых осталось. Мой да старика дяди Миши Махонькина, ещё вместе с ём сын Александр, нынче стал он управляющим отделения. Уж силилась представить житьё своё где-нибудь у детей. И в Иркутск звали, и на БАМ. Ладу нигде не выходило. Боже упаси томиться в «коммуналке». Чё там увидишь? Куда выйдешь? Земля мне нужна. Земля! Чтоб всегда была под ногами. Ежели нет её у человека – нет и самого человека. Одно название остаётся.
А чё делать? И здесь, на заимке, хоть не так далеко от неё деревушка Калашникова – центральная усадьба отделения – и видно огни Свирска, жить тревожно. Люди всякие, бывает по недоброму делу бродят и пожар, не дай бог, случится, страшен. Загорит какая постройка – дотла. Не отстоишь. Некому.
Являтся как-то вечером управляющий. Для совету, говорит, пришёл, тётка Татьяна. Ну, сказывай, раз пришёл. Для смелости налила ему рюмочку – тогда ишшо это шибко не возбранялось. Принесла закусить. Давай беседовать. Смотришь, толкует он мне, что кажут по телевизору. И кажут, и говорят. Смотрю, мол, и слышу. Всё? А всё зачем? Вредно. К чему вот такое смотреть, как кроют матушку-деревню. В ней и скука, и грязища, и жижей нестерпимо навозной воняет. Каким-то ещё словом непонятным называют – неперспехтивной, чё ли. Зовут, стал быть, к переселению в большие сёла – там будто посыпят манную с неба, знай подставлять лукошки. Тут бы сказать людям учёным, чё сделать, чтоб сохранить ту деревушку, а оне своё: век свой отжила.
Сижу и думаю: чё же будет с нашей-то заимкой. Смелости хватит – подгонят бульдозер да спихнут все постройки, раз опустели. Испуг нет-нет да и вспыхнет – от той поры он ишшо остался, когда «коллективисты» устрашали крестьянина ссылкой на Соловки. Потом суди-ряди – виноватого найти не просто…
Управляющий будто и зашёл, штэб это ему сказала, штэб он ответил. А чё надо сделать, спрашивает, ежели знаешь. Отвечаю: пусть не рушат опустелые дома. Пусть их купит совхоз по сходной цене да приведёт в божеский вид. А ежли какой человек подвернётся да попросится на работу – вот ему и жилой угол.
Поблагодарил за совет и ушёл. А я опять осталась со своей думой: останется заимка аль нет? Тревога берёт, ежели не останется. Чё я стану где-то в чужом крае делать? Здесь всё, чё надо, при тебе – и земля с небом вроде своя, и работа-забота – тоже.
Вскорости всё решилось. В мою пользу. Совхоз купил опустелые дома. Теперя их снова обживают. В один дом, рядом-то с моим, и поселилась дочь Лариса с семьёю. Будет жилой угол и сыну Владимиру, ежели решится вернуться.
