– Иду и почём попало кляну себя. А за что? За виноватость перед тобою. Ночь мучился без сна. Всё думал, как услышал о твоей бумаге Виляеву: почему я-то не пошёл следом? Чуть свет метнулся разыскивать тебя. Поговорить надо…
– Смотря о чём. Если о сожалении ко мне или к Комаркову, не надо.
– А я не про это и хочу.
Дядька Ефим смотрит кротким сочувствующим взглядом, мол, Саня, не отчаивайся. Получил добрую оплеуху, но правда осталась с тобою, и если останешься верен себе, то она восторжествует.
Спрашиваю:
– Дядь Ефим, о разборе моего заявления на совете знаете?
– Слухи дошли. Всё кончилось плохо.
– А вы раньше о «таёженке» знали.
– Поперву, как случился пожар и арестовали Иосифа Петровича, только догадывался. Позже поверил в подлог Комаркова…
– Значит, вы ещё один живой свидетель.
– Считай, так.
– А почему же тогда молчите?
– Ране, пока ты был ещё в неизвестности, думал, говорить не стоит. Как ты пришёл, в моей душе сразу же застыла тревога: что теперь будет? Знал, начнёшь искать «таёженку». Так и вышло. Но ты пошёл в поиск почему-то скрытно. И поторопился. С кем советовался или нет?
– С одной Мариной.
– И что она ответила?
– Затевать не желала. Не хотела ссорить меня с Комарковым. Думала, если не подам заявление, то мы останемся друзьями. Но этому всё равно быть не суждено. Комарков другом моим не будет. Как теперь? Вы знаете «таёженку» лучше меня. Вот и скажете, если понадобится, что нынешняя «стрела» – это и есть давняя «таёженка». Скажете не ради меня, ради доброй памяти Иосифа Петровича и тех, кто будет жить после нас.
Дядя Ефим углубился в раздумье.
– А кто слову моему поверит? Твоё не услышали!
– Это сегодня так получилось. Завтра может выйти по-другому.
– Как?
– Перед судом правды Комарков не устоит… Ещё уточнить, дядя Ефим, хочу одну мысль. Сам усмотрел или кто сказал, что пожар и переименование «таёжной» – дело Комаркова?
Ефим подвинулся поближе ко мне.
– А это так было. Пришёл проведать Иосифа Петровича. Чувствовал он себя ещё сносно. О смерти и мысли не было, но разговаривал неохотно. Видно, озлобился со всеми и на меня – обошлись с ним несправедливо. Теперь мне вроде надо было перед ним оправдаться. Что сказать? Ему ведь всё равно теперь было, что скажешь. А мыслью своей встревоженной всё-таки тянусь объяснить моё и его положение. Говорю: «Радуюсь встрече с тобой». Чувствую, будто бы Иосиф Петрович положил руку на моё плечо. Рука холодная и тяжёлая. А всё равно мне приятно ощущать её тяжесть. Полегчало на душе – от мысли, что не таит старик зла. Добрые люди и в беде такими остаются. Доброе вечно, неистребимо.
Помолчав, вспомнил старик о «таёжной», спросил, не видел ли её где на поле. Ответил, что видел, опознал под другим названием. Повеселел вроде бы старик. Не понять – почему? Старик разом разгадывает моё недоумение. Говорит: «Я знаю, что ты хотел сказать, Ефим. Что почему-то у нашей пшеницы новое название получилось. Его придумал Геннадий Комарков». – «Вам-то откуда ведомо?» – Старик, прищурив глаза, усмехнулся: «Я и больной всё вижу и знаю. Все разговоры земные слышу. Как не слышать: я же от земли никуда не ушёл, она и сейчас и потом будет со мною… Пришёл вот так же, как ты сегодня, ко мне Геннадий. Стоит покаянный, слышу: зовёт к прощению. И вину берёт на себя, наговаривает. В толк не возьму – какое и к чему его слово. А Геннадий, не слыша моего ответа, твердит всё одно и то же. Вывел из терпения, громко отозвался ему: «Скажи ты, за что прощения просишь?» Он будто сгинул в эту минуту, исчез, потаился. Моего голоса вроде испугался и дал понять этим, что виноват. Тогда я пригрозил ему, неотступно и строго: не убегай, Геннадий, от земли и от совести никуда не убежишь. Никому не удавалось этого сделать и у тебя не получится. Внял голосу, вернулся, покаялся… Не слышал я, чтобы мужчины отчаивались с такой обречённостью. И выплеснул Геннадий тяжкое признание, что семенной склад, из-за которого я перенёс неслыханное мытарство, поджёг он. Сам подтвердил мою догадку и пришел просить, чтобы я простил его. Просьбу его исполнил…»
«Пошто на зло добром отвечаете?» – говорю ему. – «Это не вредно… Раз я простил – одним злом стало меньше». – «Нет, зло, не исчезло. Вы только его мягким словом на какое-то время затенили, потом оно снова вздыбится».
«Не спорь ты со мною, Ефим, – посуровел Иосиф Петрович. – Я тебя не послушаю, не восприму слова твои».
Своими убеждениями старик не поступился. И будто, показалось мне, он встал и ушёл. А меня от этого холодом обдало, мурашки колючие по спине забегали. Зачем обидел старика? Что он плохого мне сделал? Заступился за Комаркова – так это его воля, как хочет, так и делает. Убаюкиваю себя успокоительными мыслями, а душу разъедает, будоражит вопрос: «Почему в какой-то проклятый момент люди, слывшие товарищами и друзьями, врагами становятся? Власть ненасытную делят? Богатство неуёмное распределяют? Или кто-то из противоборцев извечную народную основу отстаивает, за чистоту души человеческой горою стоит? Где истина? Кто скажет?..»
