Вокруг скапливалась тягучая кладбищенская тишина. Я чувствовал её всем телом, видел, но не понимал. Почему она такая разливная и хваткая? Да, наверно, потому, что кладбище – место, где не ссорятся. Всем тут природа дала, что следует по её закону, поровну. И я с тревогой подумал о том, зачем люди, пока в них бьётся сердце, не дают друг другу покоя. Комарков свёл в могилу Иосифа Петровича, я потревожил Комаркова…
Солнце клонилось к горизонту, прикладбищенская межа потонула в тени, и трава на ней потемнела до тёмно-зелёного цвета. Пора было возвращаться в село.
…Казалось, Комарков повсюду преследует меня по пятам – то ходит ночью возле дома, то ранним утром поднимает с постели, то сопровождает в поле и будто всё хочет что-то сказать, но посмотрит на меня и теряется.
Комарков и в самом деле следил за мною, словно голодный волк за добычей. Где я, тут и он – тенью блуждает. Повода быть сегодня на кладбище у него не было, не то что мне, а появился. Он вроде бы и не хотел мешать – пошёл с корзинкой за грибами, – а очутился рядом. Видно, знал, что я тут и торопился застать.
– Здравствуй, Сань! – сказал Комарков, подойдя близко. – Интересно!
– Что?
– А встретились мы тут с тобою… на печальном месте. Это я захотел. Ты извини, Сань. Не мог я с тобою не встретиться… Другого дня и часа может не случиться. Бывает же ведь так?
– Бывает. На фронте было. Сколь раз жалел, провожая товарищей в путь последний, что не успел сказать им самое сердечное слово. Ведь не думаешь, что придётся проститься навсегда. Судьба вершит по-своему, как ей хочется.
– Вот и я прикинул… Слышал, ты уезжаешь? В Родники?
– Да.
– В такую дыру! Кто же тебя гонит?
– Секретарь райкома посоветовал.
– И что будешь там делать?
– Тебе известно моё пристрастие – агрономия.
– А как Марина?
– Пока дома будет. Устроюсь, тогда перевезу.
– Брось ерундить, Сань. Оставайся на станции…
Комарков, то и дело сбиваясь с прежнего настроя, хотел отговорить меня от поездки в Родники. Я не мог понять его беспокойство. К чему оно, когда всё решено. Неужели, разболевшись, ворохнулась в нём совесть и позвал к примирению? Или уводит от какой-то очередной неприятности? Забегая вперёд, скажу: так и было. Комарков, обороняясь, искал путь к тому, чтобы окончательно затушевать последние улики.
Мы прошли в глубину бора метров на пятнадцать и сели на первопопавшиеся рядом, ещё не сгнившие до ветхости, сосновые пеньки.
– Жалею, Сань, об одном, – заговорил Комарков, тоскуя, – почему у нас отвергнуты дуэли?
– Потому что не нужны.
– Не считаю. Великолепно, когда спор кончается категорично. А вот как быть теперь, к примеру, с нами, когда остаёмся оба. Будем смотреть друг на друга ярыми врагами. Лучше уж так… Кто кого – и точка… Согласен? Согласен, так выходи. Начинай. Ты вызвался первым. Я не трогал тебя. Явился, так и жил бы спокойно. А раз замахнулся – руби под корень!
– Вон куда ты хватил…
– Добивай! Тебе это нравится. Да я и заслужил. Поджёг склад. Присвоил «таёжную». Свёл в могилу Соснова. Что же делать со мною? В доказательстве моей вины ты проиграл. Остаётся одно – прихлопнуть, и похвалят тебя.
– К чему всё это говоришь? Убивать тебя я не собирался и не собираюсь. Похоже, провоцируешь на драку. С далёким умыслом. Со мною справиться тебе легко. Не выболел! А потом оправдаешься: мол, оборонялся, Егоров сам полез без удержу мстить за неудачу. Нет, связываться с тобою я не буду. Живи. Места и тебе хватит.
– Что же ты тогда поволок на меня? Толком не разобрался, а заварил кашу такую. Понёс – не остановить. Мне тоже обидно. Зря ты обвиняешь меня в поджоге склада. Я не поджигал. Другой кто-то. Может, случайно.
– Ты же сам признался Соснову. Повинился перед ним.
– Никто не слышал.
– Ладно, пусть так, никто не слышал… Анонимку писал?
– Было.
– Пшеницу переименовал?
– Ну и что?
– Зачем?
– Название лучше хотел придумать.
– Когда сделал?
– Ещё до смерти Иосифа Петровича.
– Ты поверил в то, что случилось, мол, так и должно быть. Санька Егоров не явился, Соснов умрёт – делай что хочешь.
– Я переименовал пшеницу не для того, чтобы присвоить её. Наоборот, спасти хотел. Её могли вместе с Иосифом Петровичем похоронить. Раз к старику было недоверие, то сорт вычеркнули бы из испытаний… Да и что значит название? Народу хлеб нужен – «таёжная» это или «стрела».
– Ловко выходит: напакостил – и заговорил о долге перед народом. Так легче прожить, что ли?
– Не знаю. Может, и полегче. Как выйдет. Только я не преступник! Какой я преступник? Убил кого? Умертвил? Соснова, говоришь, отправил в могилу. Соснов умер сам, своей смертью. Я не трогал его.
– Врёшь, Генка! Ты душу у него выкрал, всю дочиста выцарапал. Эта вина не меньше – и расплата за неё не дешевле…
Комарков умолк. Я видел и понимал, что не убедил его своими доводами, да и не мог – разговор наш был столь же необязательным, сколько и неожиданным. Не знал я и того, добился ли Комарков цели от встречи. Чего-то же он хотел?
