В лесу быстро темнело. Сумерки тяжелели, наполнялись густой синевой. Птахи притихли – напелись вдоволь, истратив дневной запас сил своих, попрятались в гнёздах. Лес строжал, хмурел, копя извечную свою таинственность. Неожиданно Комарков поднялся, глубоко вдохнул свежего лесного воздуха и, обращаясь неизвестно к кому, сказал:
– А всё-таки хорошо на этом свете! Я не удержался от вопроса:
– Кому?
– Ты знаешь, Сань, кому… – уклонился он от ответа. – Пусть будет ещё лучше. – Комарков пошёл напрямик по лесу одному ему известной дорогой.
Село Родники, как молвил мой случайный попутчик Кирилл Вьюгин, – семьдесят пять дворов, шестьдесят вдов, несколько солдаток да десятка три седобородых, на грани заката, стариков. А было время – славилось оно во всей округе силой мужицкой дружбы. Слава держалась до первых месяцев с начала войны, а потом пошли и пошли самые ядрёные работники на фронт. Один за другим повалили – кто по повестке, кто добровольцем. Теперь редкого воина ожидали домой матери, жёны и дети.
Наверно, поэтому моё появление в Родниках стало шумным событием. Солдаткам выдался случай поговорить с глазу на глаз с человеком, вернувшимся с фронта, хотя он, этот человек, и приехал из другого села. Молва обо мне разлетелась в тот же день, когда я очутился у ворот колхозной конторы. Председателя Тимофея Ознобова разыскал в его комнатушке, усталого от повседневных забот. Намётан был председательский глаз на всякого рода людей, потому он с первого взгляда определил, кто перед ним.
– Агроном? – спросил председатель.
– Был до войны агрономом.
– То-то углядел ты снопик пшеничный. Правда, редкий его обойдёт. Но в ваших глазах, заметил, шевельнулась зависть. Ошибся?
– Да нет. Мне занятно. Откуда у вас эта пшеница?
– Э-э, паря, уже сразу – «откуда», – развеселился председатель.
– А что – тайна какая?
– Да какая тайна? Подарил учёный один с опытного поля. Ноне его в живых нету. Снопик – память о нём – храню.
– Только его, этот снопик?
– К сожалению, да.
– Фамилию учёного помните?
– Соснов, Иосиф Петрович.
Сижу недоумеваю. Что за пшеница тогда на поле, та, которую хотел посмотреть со стариком Кириллом Вьюгиным по дороге в село, если Ознобов говорит, что вся память о Соснове – этот высохший пшеничный снопик. Прихвастнул старик или чего-то опасается Ознобов? Мысленно стараюсь представить ту и другую, сравниваю колос, его строение и окраску, высоту соломины. Различия не нахожу. Нет его и между пшеницей в этом сиротливом снопике и той, которую видел на комарковской деляне. Сходятся нити. И опять глаз мой поймал жёлтый снопик:
– Дай, посмотрю – обращаюсь к Ознобову. Тот смеётся:
– Что, не видите? Близорукостью страдаете?
– Да нет, – отвечаю. – Надо посмотреть. Разрешите?
Не ожидая ответа, подхожу к снопику и осторожно прикасаюсь к одному сонно повисшему колоску. Колос будто бы ожил – я услышал нежный, тихий шелест. Заговорили на своем, другому непонятном языке, потревоженные зёрна. Так сразу, с первого слова, откровенно и чисто отзывалась лишь «таёженка».
Председательский кабинет незаметно заполнялся народом. Двери не закрывались, люди шли к Ознобову по всяким делам. Чтобы не мешать их разговору, я, кивнув председателю, вышел на улицу посмотреть село.
Хожу-ковыляю по заросшим бурьяном проулкам, любуюсь крепкими крестьянскими постройками, а мысли всё тянутся и тянутся к «таёженке». Сомнение взяло, найду ли её и в Родниках. Один давний сноп пока увидел – прижизненный подарок Соснова. А может, сноп взят уже с посевов в Родниках, только об этом Ознобов не сказал? Зачем говорить малознакомому человеку, приглядится, тогда и объяснит, если что в тайне содержит.
Вечером встретился с Ознобовым и сказал ему, что по дороге в Родники старик-попутчик упомянул о хлебном поле с какой-то богатырской пшеницей – даром учёного. «Вон там оно, поле-то – за лесом», – пояснил старик. «Подъедем, отец, – прошу старика. – Интересно посмотреть». – «Некогда… В председателевом кабинете увидишь, что за пшеница».
Ознобов насторожился:
– Не с Кириллом Вьюгиным ехал?
– Такой весёлый старичок.
– С ним, значит. Этот тебе наскажет: мастер на байки! А ты поверил.
– Не поверить старику – стало быть, не внять и словам Округина. Теперь вижу: речь об одной и той же пшенице – «таёженке». О ней!
– Ты, как следователь, агроном. Всё тебе знать надо.
– Надо.
– Зачем?
– Ищу истину.
– Кто её потерял? – Ознобов смеётся: чудак агроном, в Родники явился за истиной. – Тебе надо думать о земле и о хлебе.
– Об том и думаю.
– Тогда что – намерения твоего я не понял?
– Наверно.
– Растолкуй.
– Да вы всё знаете… Я только напомню… Уточню. Соснов дал вам новый сорт пшеницы…
– Ну.
– Как это было?
– Как было. Привёз семена и сказал: попробуйте размножить. Всё делалось с согласия секретаря райкома.
– Кто другой ещё знал об этом?
