– Если говорить правду: шуметь остерегались. Предупредил Соснов, что сорт до конца испытания не прошёл и поэтому надо быть осторожным. Я следовал совету, но большого изъяна в пшенице не заметил. Первый год посеял её гектарах на пяти… Урожай собрали хороший. Весь оставили на семена. На вторую весну засеяли поболе. И бац – нагрянула комиссия.
– Откуда?
– С опытного поля… Нашли мой массив. Особо я его и не прятал. И получил я строгую директиву о запрете на посевы.
– Вон как!
– Да-да. Приказали… Запретили – и точка. Акт для руководства составили. Бумагу такую грозную.
– Сохранилась?
– Должна бы.
– Поищите, пожалуйста. Любопытно.
Тимофей Романович порылся в забыто стоявшей за печкой тумбочке, подал пожелтевший лист.
– Почитай, ежели занятно.
Единым взглядом схватил я написанное: «Сорт пшеницы «таёжная», сданный для производства в колхоз «Россия» селекционером И.П. Сосновым, запретить. Пшеница не отвечает хлебопекарным качествам, сильно поражаема пыльной головней и осыпается на корню…»
Бумага скреплялась несколькими подписями, среди которых две – директора опытной станции и старшего научного сотрудника Комаркова – были хорошо различимы.
Находке обрадовался. Она восполняла утраченные записи Соснова и могла служить доказательством, что «таёжная» хоть и «выбракована», но не исчезла. Она по-прежнему высевается Комарковым в питомнике испытания сортов. Она! Под другим названием.
Ознобов сидел задумчивый, опустил хохлатые брови.
– Тимофей Романович, вы получили предписание… Выполнили его? – спрашиваю, зная, что он ответит.
Смеётся: чувствует каверзный вопрос.
– Выполнил… Пшеницу подальше посеял! Чтоб не нашли. Увидишь же её. Перед тобой чё таиться?
Когда было твёрдо условлено, что я остаюсь работать в Родниках, председатель назвал хозяйку, у которой можно было найти комнату для жилья.
– Свинарка Серафима Исакова, – сказал Ознобов. – Живёт в первом от конторы проулке. Одна. Никто тебе не помешает.
Я уже было собрался пойти устраиваться на новом месте, да вспомнил: Ознобов толковал ещё о каком-то «сыскавшемся знатоке». С чего он заговорил о нём при мне? Видно, приметен был этот человек-знаток. Рассказывать о нём председатель согласился неохотно – ничего интересного, приходил один человек и, увидев сосновскую пшеницу, тоже присватался к ней роднёю. Корень её, говорит, пошёл от него, этого странника. Он мол, не пожалел учёному семян, когда тот приезжал в село, чтобы ознакомиться с хлебопашеством в таёжном крае. Не стар был странник, но с виду невзрачен, худ и слабосилен, почти слеп – один глаз его закрывался совсем. В дороге выручала странника привычная ему трость. Держался он прямо и независимо… Рассказ Ознобова насторожил, и я вроде бы вспомнил что-то из своего далёкого детства. Показалось, что председатель говорил о моём отце, и спросил:
– А фамилию, имя того человека не знаете?
– Не спрашивал, – безразлично ответил Ознобов.
– Он придет ещё?
– Кто знает. Может, и приковыляет…
С доброго напутствия Ознобова я взял из пшеничного снопа два колоска и положил в дорожную суму – отныне не расстанусь, не доверю по сердечной простоте чужому человеку.
Взял всего два колоска, а казалось, нёс с собою огромное поле. Его теперь ничем не затмить. Немедля поеду на станцию – покажу колосья Комаркову и спрошу: «Какая это пшеница? Узнаёшь?» – «Стрела!» – «Нет. «Таёжная». – «Разве? Откуда?!» – «Ты знаешь. Лучше меня». – «С опытной деляны. Больше неоткуда… ты не имел права срывать драгоценные растения!» – Комарков грозен, голос его дрожит от негодования. В ответ говорю: «Колосья это из колхоза «Россия». О «таёжной» хорошо наслышан председатель тамошнего колхоза Тимофей Ознобов».
…Серафима, располневшая, средних лет женщина с красивым русским лицом, любопытствуя, косит умный глаз:
– На постояльство?
– Ага.
– Надолго? Подёнок не пускаю. От их одни хлопоты. Ничё не пособют, а уходу за имя прорва. Напои, накорми. Кто им што подаст – столовой нету. А оне переночевали – и тягу. Как ты-то?
– Работать приехал, сколько пробуду, пока не знаю.
– Дальний сам-то?
– Да не, сибиряк.
– Сибирь-матушка больша. Глазом её не окинешь…
– Из посёлка, с опытной станции. Слыхали, может, стоит на берегу Нии.
– А-а. Вроде слыхивала. Приезжал одно время, кажись, оттуда какой-то учёности человек. Фамилию его называли, да рази припомню счас. – Серафима сидит на низеньком стульчике, не двигаясь, будто приросла, и всё смотрит на меня. Чувствую: мне она в чём-то не доверяет. В чём, её не понять – спрашивает о том о сём и не говорит, пустит на квартиру или не пустит. Вроде бы она и не может, поскольку жилец подвернулся невременный и не решается: не прогадать бы, не ошибиться. Утвердилась она в своём мнении только после того, как услышала, что я недавно пришёл с фронта, где досталось хлебнуть полной мерой солдатского лиха.
– Зараз бы сказал, а то сидишь, будто как виноватый, – теперь Серафима повернулась ко мне всем лицом и улыбнулась. – Чайку хошь? Счас я. Подвигайся к столу… Не стесняйся.
