Эти были уже хрусткие, залежалые, видно, не сегодня и не вчера испечённые, но жил, утаивал в них себя тонкий духовитый аромат. И страшась ошибиться, обмануть себя несбыточным желанием, я подумал о том, что духовитый аромат попавшего в мои руки хлеба сравним со стойким, неотразимым «таёжной».
– Я помню, отец… Всё теперь вспомнил.
Осторожно открыв дверь, в завозню заглянула Серафима и позвала на чай. Мы вышли во двор, освещённый мягким, ровным светом луны. Я поглядел на отцовское лицо. На лбу синели шрамы, вместо правого глаза темнела глубокая лунка – следы Тришкиной разбойничьей руки. Не жалела, не ласкала мужика жизнь-судьба, а всё же и теперь он шёл изначально натоптанной дорогой к назначенному берегу – к людям.
Марина хотела быть весёлой, – почему же и не быть! – ведь ничего, что могло пошатнуть веру в радость жить, не случилось, но так не получалось.
Пробовала раззадориться смешной игрой со Степанкой – не вышло: не увлекла забавой, и тот, почувствовав обманчивое поведение матери, предпочёл уклониться.
– Ты, мамка, не умеешь. Папка лучше тебя играет.
– Сядь тогда, порисуй… Вот твои принадлежности.
Степанка пристроился за столом, взял огрызок карандаша и, склонившись, стал размашисто водить по листу серой бумаги.
Историю с Комарковым в счёт будто и не брала, а выходило как раз так, что всё время он напоминал о себе, был с нею, Мариной, – не отмахнуться. Она хотела понять истоки этого ощущения. Душевнее и ласковее стал Геннадий, чем прежде, что ли? Не душевнее и не ласковее. Прибавилось в нём чего-то загадочного. Подумать, то так и было в поле, когда они встретились, непреднамеренно оказавшись рядом. Марина привела ребят пропалывать посевы от сорняков и, увидев Геннадия, вспомнила: он хотел показать свою пшеницу. Говорил же тогда, после пожара, что не столь велика потеря «таёженки», что он создаст новый сорт не хуже.
Комарков опередил, окликнув Марину первым:
– Марина Николаевна! Хотите посмотреть м-моё т-творение? – голос показался Марине незнакомым. Нет, говорил Геннадий, вишь, это он стоит, не сводя глаз с Марины, и, зовя, машет теперь рукою, – чтобы не привлекать внимание детишек.
Мелким шагом, осторожно, по тропинке между делянок Марина подошла к Комаркову.
– Ну, где же твоя «стрелочка», Геннадий? – прихлынула волна радости. Как не порадоваться тёплому июльскому дню, сияющему солнцу, увлечённо занятым работой детям и совсем скорому свиданию с пшеницей, которой суждено заменить «таёженку». Выходит: нету в жизни плохого, оно исчезает, как тень, стоит только заявить о себе лучезарному сиянию. Освещённая им, Марина торопится навстречу счастью. Вот-вот оно должно взяться и прийти.
Комарков повёл Марину в глубину поля. Идёт она и дивится красоте осиянного солнцем поспевающего хлеба. Колосья теперь, ну если присмотреться, отвеивают зелёный цвет – пробивается позолота. Скоро колоски снимут с делянок и обмолотят. Потом заботливые техники бережно переберут и оценят каждое зёрнышко. Подумала: между учителем и селекционером есть близкое сходство. Оба они творят доброе вечное, чтобы люди понимали святую природу.
Геннадий приостановился неожиданно. Огляделся вокруг и сказал второпях:
– Чуть не прошли… Вот она, моя «стрела». Направо, Марина, – делянка. Посмотри… Полюбуйся!
– Эта удача твоя, Геннадий?
– Да. Хороша?
– Ну, где ж ей с «таёженкой» сравниться!
– Ты погоди… Увидишь, что будет.
– Нет-нет, Геннадий, что ни говори, а я вижу и останусь при своём мнении: твоя пшеница – «таёженке» не родня. И не будет!
– Говоришь, будто знала и помнишь её?
– Знала и помню, Иосиф Петрович однажды давал один колосок и мы изучали его с ребятами, когда проходили тему о злаках.
– Вон что… – Комарков смолк.
Заминка показалась Марине странной, и ей представилось, что Комарков подумал в эту минуту о чём-то очень серьёзном. Марина спросила:
– Ты что, не поверил? Правду говорю: не пожалел Иосиф Петрович колоска. Не зря же мы его брали. Столько интересного ребята узнали, с любопытством рассматривали чешуйки, остинки и сами зёрна с остовом – причудливо вылепленной соломиной.
– Хорошо сделал Иосиф Петрович, – сказал, не отходя от своей, неизвестной Марине, думы Геннадий. – Только я не верю. Это была не «таёженка», – Комарков хитро сузил глаз. – Он дал вам колос от другой пшеницы. Сказал одно, а сделал другое. Иосиф Петрович как зеницу ока стерёг каждое зёрнышко «таёжной»… А ты, Марина, теперь путаешь…
– Не могла я, Геннадий, спутать… Колос «таёженки» и сейчас перед моими глазами. В четверть мою длиной (Марина развела большой и указательный пальцы). Веретенообразный, с крохотными остинками.
– Похожих сортов пшеницы много. Бывает, заблуждаются и опытные селекционеры, а нам с тобою… Что говорить, Марина… Учёным ошибка, понятно, непростительна, нам не грешно.
