Польщённый моей поддержкой, Ознобов веселеет, хотя никаких оснований для этого нет. И соглашаюсь я с ним не потому, что считаю его правым, а ради того, чтобы председатель поскорее обрёл спокойствие и вошёл в рабочую колею. Сколько ни кричи, а работу за нас никто не сделает. Ознобов только что кипятился, не перепаханы ещё паровые поля, а уж скоро начинать уборку. Готовы ли жатки, грабли?
Ознобов мрачнеет и говорит с нескрываемым раздражением:
– Машины есть, работать на них некому.
– Я на жатке попробую.
– Давай, одобряю, – и спохватывается от опрометчивого согласия. – Что я тебе говорю, ты ж у меня агроном, за семеноводство отвечаешь, собирай старух, пусть жать пшеницу серпами готовятся.
…Утром услышал долетевший откуда-то протяжный звон, он перемежался частыми глухими ударами – колотили железом о железо. От ударов, казалось, содрогался воздух и его спружиненные волны расходились над встревоженным селом. Едва успел встать с постели – в сумеречную полость завозни ворвался Ознобов. Я не видел его самого – слышал только отяжелённое дыхание да срывающийся хриплый голос.
– Лександра! Лександра! Ты встал?
– Что там… Кто звонит?
– Беда, паря… Пожар!
– Чей дом-то?
– Не дом! В лесу. Лес – рядом с сортовой пшеницей.
Не помня себя, выскочил из завозни следом за Ознобовым на улицу. Из дворов уже высыпали едва очнувшиеся от сна старики и бабы и, не понимая, что к чему, заметались, будто потревоженные муравьи.
– На конный двор, Лександра, – крикнул, убегая от меня, Ознобов. – Зови народ. На подводы – и в поле! С собою взять топоры, лопаты…
А я подумал в эту минуту о плуге и тракторе. Что если огонь уже переметнулся на пшеничное поле. Лопаты да топоры не помогут! Чтобы преградить путь пламени, надо пропахнуть глубокую борозду.
– Где Мирон Поликарпович? – ковыляю по улицу и кричу народу. – Трактор с плугом надо! Трактор!..
Передался по цепочке клич, и, пока я добирался до конного двора, за околицей села уже слышно было, как попыхивает торопливо выхлопною трубою подстёгнутый Мироном «Натик».
Пал шёл замедленной лавиной. Огонь далеко оставил то место, где возник – в березняковом перелеске, вплотную примыкавшем к посевам. Там, в перелеске, чернели выжженные места, чадом исходили трухлявые пни и где-то поодаль жарко догорали поленницы пылких от сухости берёзовых дров.
Но вот огонь неслышно переступил межу, пламя, хитро подкравшись, лизнуло первые склонившиеся к земле колоски… Ознобов, сняв на бегу, раскинул дождевик, бросил его на пламя и придавил телом.
В один голос неистово закричали бабы:
– Романыч-то – ой, батюшки! Да что это он – сдурел?!
Женщины порасторопнее подбежали, вытащили Ознобова из-под огня.
– Зачем уж так-то? Вона Мирон плугом всё сделает… От умница, догадался агроном-то его покликать.
Мирон пропахивал борозду, отступив от межи метров на пять.
У свежей земли огонь мгновенно терял силу, не было для него пищи. И уже на меже кто-то прокричал солдатское победное «ура», и отражались людские лица улыбками. И слышал я в эту минуту, как повторяли бабы: «Откуда это взялся огонь? Откуда?»
А мне ещё думалось о том, почему возник он сегодня – не раньше и не позже именно на этом поле. Казалось, что огонь шёл по моим пятам.
Человек одержим и стоек надеждой. Не даёт она опуститься ему и пасть духом, когда тяжко и не видится в жизни надёжной пристани. Хорошо, что судьба привела меня в Родники и свела с Ознобовым. Ни от кого другого не услышал бы я ничего об одиноком калеке. Теперь он не даёт мне покоя. Кажется, старик каждый день появляется около массива с сосновской пшеницей, подолгу смотрит на неё совсем ослабевшими глазами и молча, отрешённый от всего живого вокруг, садится на межу – ждёт. На широкой канавистой ладони – пшеничный колос. Колосок не тяжёл, под силу унести крепкому трудяге-мурашу, а старик, покачивая его на ладони, будто равняет по весу с кузнечной кувалдой. Потом разминает, отдувает мякину – остаются чистые продолговатые, с надрезом вдоль всего тела, зёрна. Теперь у старика другое сравнение: зёрна – золотые камешки… Я мысленно встречаю старика около поля, веду разговор: «Вижу: частенько приходите… Зачем?» – «На хлеб полюбоваться… Одно в жизни осталось». – «Прибедняешься, старик…» – «Нет». – «Как нет! В тебе глядит ещё сила». – «Нет силы – ушла. Ходит по свету». – «С кем? В ком?» – «В сыне или с сыном, рядом с ним». – «А сам откуда?» – «Оттуда же, откуда эта пшеница». – «Завираешь, старик». – «Не грешно: у меня поводырь-бодожок. Бодожок назначен судьбою… А у тебя его нету, а мог быть». – «Почему?» – «Если бы очутился на моём месте…»
