Я вспоминаю холодный, пронизывающий взгляд Макса и думаю, что ни фига он не пьяный! Только вот почему Ванька этого не видит?
– Я повторю то, что сказала в машине: я не собираюсь прикрывать Максов зад. Он того не стоит. И если хочешь дальше со мной общаться, то приезжай, пожалуйста, без него.
Увернувшись от его попытки снова остановить меня, я чуть ли не бегом бросаюсь прочь от Ваньки и от его серебряной рыбины-машины. Сворачиваю за угол, обхожу дом и уже по внешней стороне улицы добегаю до своего двора. Несмотря на всю мою ненависть к этому месту, я чувствую облегчение.
Мой ключ от дома остался в сумке, которая, в свою очередь, осталась у Ваньки, и мне приходится трезвонить в дверь минут пять, прежде чем мать открыла.
– Господи, Настя! Ты чего? Что с тобой? Что случилось?
Вид у матери не лучше моего – так и знала: пила до утра с соседкой. Вкратце рассказываю, что случилось, и пытаюсь отправить ее спать. Но матери, естественно, теперь не до сна.
– Насть, ты знаешь, что происходит? Это ведь уже третья девочка за последние – сколько? – пару недель? Полиции в этом захолустье до сих пор не завелось, что ли?
– Да завелось, завелось. Про Аринку думали, что это самоубийство, про Лебедеву – самоубийство плюс совпадение, но Риткину смерть уже так не отмаркируешь. Она успела позвонить в полицию и сказать, что кто-то ее преследует. Теперь, наверное, все объединят в одно дело.
– И со всеми ними связана ты! Ну замечательно!
– Ну что поделать, мам? – Начинает слегка раздражать ее квохтанье. Возможно, потому, что оно отражает мое собственное состояние: хочется бухтеть и возмущаться, надеясь, что все образуется само собой. – Поверь уж, я не нарочно!
На кухне я обнаруживаю завалы грязной посуды, остатки салатов и пельменей, увязших в застывшем жиру, надкушенные бутерброды и заветренные яблочные дольки. Среди этого продуктового хаоса мать находит почти полную рюмку.
– Ну что. Пусть земля ей будет пухом. Как ее? Рита?
Опрокидывает и уходит в комнату. Я слышу, как скрипит тахта. Тем лучше. Мне нужно подумать, а механическая работа тому способствует. Закрываю дверь, открываю кран и берусь за первую тарелку. Однако мне не дают сосредоточиться. Брякает телефон – сообщение от Ваньки.
«Давай хотя бы скажем, что он остался спать дома и никуда не уходил».
Они не успокоятся. Я набираю ответ: «Ты не думаешь, что вести переписку на такие темы опасно?» Отправляю. Через пару секунд поступает звонок от Ваньки.
– Привет. Ты добралась?
Надо же, какая забота. Спасибо и на этом.
– Да.
– Слушай, тут Макс в панике. Ему родители Ритки звонили. Они в курсе, что она с ним типа мутила. Она все маме рассказывала, что они вроде как вместе. Да и телефон ее у ментов, там стопудово есть переписки и звонки.
Ну отлично! Хоть Риткин телефон на месте, вот бы она еще вела дневник!
– А что родители-то хотели? Наезжали?
– Ну пока нет, просто спрашивали, мол, как так получилось, что она оказалась возле Башни. Макс сказал, что она обиделась на него и ушла. И что ты лучше знаешь, потому что она тебе потом звонила.
Вот тварь. Я усмехаюсь.
– То есть он меня подставляет, а я должна его прикрывать? Слушай, закроем тему. Я расскажу ментам все так, как было. И хватит меня донимать.
В трубке молчание.
– Кстати, когда я могу забрать вещи? Мне нужны ключи от квартиры, зарядка, да и остальное тоже пригодится.
– Давай завезу. Заодно хоть поговорим нормально. Наедине.
– Ладно. Только вечером. Сейчас отдохнуть хочу.
– Да, мне тоже надо.
– Ну до вечера.
– Так что передать Максу?
– Уф! – Я раздраженно вздыхаю и кладу трубку. Возвращаюсь к посуде, но собрать мысли в кучу не получается. Постоянно возвращаюсь к прокручиванию событий этой странной и страшной ночи, вспоминаю, как подъехали с таксистом к Башне, возле которой уже стояли две полицейские машины, взрывающие ночь своими мигалками, и небольшая кучка народу. Как я выбежала чуть ли не на ходу. Полицейский задержал меня, но я успела увидеть Ритку, лежащую вниз лицом, и как неестественно раскинуты ее ноги в колготках и платье задралось – и никто не удосужится одернуть! И волосы разметались по снегу – какие длинные… И только потом до меня доходит, что это не волосы. Это расползлась по снегу кровь – от Риткиной головы и все дальше, дальше.
Я сбивчиво объясняю полицейским, кто такая Ритка, и кто я такая, и что Ритку кто-то преследовал, нужно срочно обыскать окрестности. Они сажают меня в свою машину и вскоре увозят в участок. Где жду вместе с таксистом, пока дежурный следователь нас допросит – сначала его, потом меня.
Посуда почти домыта, остатки еды бережно разложены по контейнерам и убраны в холодильник, а никаких здравых мыслей о том, что делать дальше, в голову так и не пришло. Время половина одиннадцатого, и я решаю написать Диляре. Она единственный человек, с которым я могу говорить откровенно. И потом, если началось расследование, ее оно тоже коснется. Как лучшую подругу Лебедевой. Тут я вспоминаю про Радмира. Ему тоже нужно сообщить. Полиция наверняка возьмет распечатку звонков с Аринкиного телефона или что-то в этом роде.
