Буравлю ее взглядом, вылавливая в толпе – она стоит рядом с такими же челкастыми девчонками с птичьими фигурами и в нелепых шмотках. Одним словом – худграф. Все они там не от мира сего. Эмка пока меня не замечает, хотя не сомневаюсь, что она видела меня полчаса назад, когда мы только подошли. Все нас тогда видели.
«Да пойду сейчас и разберусь!» – решает глоток виски внутри меня. Чем больше я об этом думаю, тем больше мне нравится эта идея – это уже позже я пойму, что решение было лажовое.
Я делаю несколько шагов по направлению к Эмке и ее компании. Марька с товарками притихают и следуют за мной. Челкастые девчонки замечают меня, кто-то дергает Эмку за рукав куртки и оповещает:
– Нагаева!
Эмка поворачивается, секунду оценивает ситуацию, окидывая меня взглядом, и решительно идет навстречу.
– Пошла вон отсюда! – громко говорит она, моментально привлекая внимание стоящего рядом народа.
Я подхожу к ней впритык и тихо отвечаю:
– Что ты орешь? Давай нормально поговорим… Какие у тебя ко мне претензии?
– Не собираюсь с тобой разговаривать! Предательница! – не понижая тона, гнет она свое.
Я хватаю ее за рукав в районе предплечья и все еще пытаюсь урезонить:
– Тихо ты!
Начинает доходить, что виски дает мне плохие советы. Народ замолкает и настораживается. Только бы Ванька и иже с ним не заметили, во что я вляпалась.
– Зачем тебе это? – бормочу я ей в лицо, сама толком не понимаю, что имею в виду – зачем ей это что: этот скандал или этот алтарь. Эмка резко вырывает руку, я невольно отшатываюсь.
– Пошла вон отсюда! Ты не имеешь права тут быть!
Чувствуя, как заливаюсь краской от унижения, замахиваюсь и луплю ее ладонью по лицу. Шлепок пришелся куда-то в район уха, сомневаюсь, что Эмке больно, но она сгибается – то ли от удара, то ли от неожиданности.
После события разворачиваются так стремительно, что я не успеваю отследить последовательность. Секунда – и Эмка визжит, как поросенок, и вцепляется мне в волосы, я пытаюсь отодрать ее, хватаю за руки, мы обе валимся на снег, я ору благим матом, силясь подняться и скинуть с себя Эмку. Мелькает лицо Марьки – она пытается нас разнять, и ее глаза едва не вываливаются из орбит. Я отчаянно лягаюсь, лежа на спине, и наконец чувствую, что меня поднимают на ноги. В следующую секунду я закрыта Ванькиной спиной. Ритка держит меня за локоть, а Марька поправляет волосы. Ванька удерживает Эмку за воротник одной рукой, она барахтается, как ошалелая кошка, пытаясь вырваться.
– Пусти меня!
– Успокойся, больная!
Я начинаю нервно смеяться, девчонки стряхивают с меня снег, кто-то протягивает зеркальце, в котором я вижу красную всклокоченную Настю. Дрожащей рукой пытаюсь пригладить волосы.
Больше всего меня волнует, насколько глупо я выглядела в глазах Ваньки. Конечно, наша драка (если можно назвать дракой эту возню в грязном снегу) не продлилась и двух минут, но для меня это были очень унизительные две минуты. Что касается Эмки – Ванька прав, она точно сбрендила. Вон, продолжает орать Ваньке в лицо, что я не имею права тут находиться и я – «вонючая предательница». Из ее обрывочных взвизгов до Макса доходит, кто автор этого импровизированного храма имени Аринки. Макс тут же отодвигает Ваню.
– Так это ты устроила весь этот поминальный ад? Ты реально больная? Рядом ее родители живут, ты о них подумала, дура, блин, тупая?
Голос Макса хриплый и немного дрожащий. Но звучит вполне угрожающе, и я чувствую, как внутри начинает растекаться удовлетворение. Я хочу еще выпить. Замечаю бутылку виски и стаканчики в руках Риты.
– А теперь иди и убирай всю эту могилу безымянного солдата! – завершает Макс свою тираду и грубо толкает мелкую в сторону стены.
В толпе услужливо хихикают над его неуклюжей шуткой:
– Да-да, гвоздички на место верни…
– Переноси обратно на Свечку…
– А то все елки ободрала…
Эмка разворачивается и уходит в сопровождении своих подруг куда-то вглубь двора. Впрочем, я не вижу толком – время около десяти вечера, достаточно пяти шагов, чтобы раствориться в темноте.
Ванька поворачивается ко мне и, не сдержавшись, ухмыляется.
– Как дела, боксер?
Я тоже смеюсь и в следующую секунду оказываюсь в его объятиях, мой нос утыкается в мягкую ткань его куртки. Он обнимает крепко, и я чувствую, как успокаиваюсь, дрожь внутри унимается, живот становится легким – это ощущение называют бабочками в животе?
Мы отходим на наше место – чуть в стороне от основной толпы, Ритка спрашивает:
– А из-за чего вы вцепились-то друг в дружку? Она вообще кто?
Я стою, прижавшись к Ваньке, мысли текут вяло.
– Да одна девчонка из нашего института. Так, знакомая. Я узнала, что это она устроила все эти свечи и цветы, и пошла выяснить, на фига. А она восприняла в штыки – мол, раз я против, значит, предаю память Аринки.
Макс фыркает:
– Бред. Правильно, Настена, что настучала ей по башке. Мне это тоже не нравится.
