Мы возвращаемся на площадку, народа почти не осталось, время, наверное, приближается к полуночи.
– Ну что, поедем? – спрашивает меня Ванька.
Я не хочу домой, там меня охватит страх и паника и тоскливые мысли. Что я видела? Я пьяна. Это моя совесть заставляет вспомнить, что сейчас самое главное в моей жизни.
Я измученно киваю в ответ. Он обнимает меня, отгораживая от всех и вся.
– Что случилось? – шепчет его голос мне в ухо. – Не переживай, все будет хорошо, я обещаю. Завтра идешь в институт?
– Да.
– К первой паре?
– Да.
– Заберу тебя в полдевятого? Буду ждать возле подъезда.
Спасибо, боженька. Ради этого стоит пережить все кошмары предстоящей ночи.
Мы идем к машине, и Ванька сажает меня вперед, между тем как Макс с Риткой устраиваются на заднем сиденье. Я уже заранее знаю, что он отвезет сначала их – Ритку в соседний двор, а Макса – в старый город. Перед тем как я останусь один на один с этой ночью и всеми ее вопросами, я еще прокачусь с Ваней по ночному городу, он еще поцелует меня в своей машине перед тем, как отпустить домой.
Но я пока не знаю, что предстоящее утро будет гораздо кошмарнее, чем ночь.
Мы уезжаем, и вскоре возле Башни никого не остается. В два часа ночи гаснут фонари. Гаснет последняя свеча, зажженная Эмкой-художницей в память об Аринке. Игрушечные мишки сидят вдоль стены, глядя глазами-пуговицами на грязный снег, на лежащее перед ними бездыханное тело Женечки Лебедевой. Только они и слышали, как секунду назад Башня закричала.
Прошло уже пять дней с тех пор, как мы сюда приехали. В Арслан. Убравшись из моего родного города, прибыли в родной город матери.
Я лежала на детской кроватке – слишком узкой и маленькой, и даже во время коротких провалов в сон я бессознательно боялась свалиться на пол, а ступни все время упирались в деревянную спинку. Сегодня снова не получалось уснуть.
Из-за приоткрытой двери доносились голоса и свет: мать со своей сестрой (никак не могу привыкнуть к мысли, что у меня есть тетка) пили вино на кухне и говорили слишком громко, я таращилась в потолок и невольно слышала каждое слово.
– Сама виновата – Тетка завела любимую пластинку. Она была младше матери на восемь лет, но явно считала, что возраст не показатель мудрости. Я в принципе с ней согласна. – Что ты хотела от такого кобеля? Кто предал раз, тот предаст и дважды. Горбатого могила исправит.
Они говорили о моем отце. «Предал раз» – это о его первой семье. Я пять дней в Арслане, и этот город макнул меня в прошлое семьи по самую шею. Из разговоров, из неохотных признаний матери я наконец узнала, что мой любимый папочка (иначе я его и не называла с тех пор, как научилась говорить), на самом деле «кобель», «козел», «скотина» и «тварь». Правда, раньше мать это устраивало, ведь благодаря этим его качествам она смогла увести отца из его первой семьи. О наличии «первой семьи» я тоже узнала недавно.
– У меня есть братья или сестры? – спросила я ошеломленно.
Мать посмотрела на меня с обидой и ответила:
– Да какие они тебе братья и сестры?
Так я толком и не узнала, что там за «первая семья».
Я знала, что мама с папой познакомились не в нашем городе, что раньше они жили «на Урале» – и это место представлялось мне сказочной деревушкой, засыпанной снегом. Как на старых советских открытках, которые я видела в историческом музее. Мама, рассказывая о прошлом, всегда говорила со сверкающими глазами: «А потом мы оттуда сбежали. Ото всех сбежали. Да, Слав?» Мой отец усмехался и кивал. И я даже иногда ревновала маму к отцу – моему любимому папочке! – как это так: у них была жизнь до меня? Причем, судя по сияющему лицу матери, – жизнь, полная приключений. Они познакомились в старой открытке, а потом от кого-то сбегали.
Но этим летом в старой открытке оказалась я. Приключения интересно наблюдать со стороны, но никак не участвовать в них непосредственно.
– Ну скажи мне уже нормально, – требовала тетка. – Сколько денег он тебе оставил?
Меня, честно признаться, тоже волновал этот вопрос.
Развод был стремительным, я и опомниться не успела. И сначала даже не казался таким уж страшным. Мы с матерью были жертвами, потерпевшей стороной. И я думала, что мы будем теперь вроде Сьюзан и Джули Майер из сериала «Отчаянные домохозяйки» – жить приятной жизнью в собственном доме, плакаться и сплетничать, устраивать девичники и прочие забавы из разряда «только для девочек». Отец, мучаясь чувством вины, возьмет нас на обеспечение, меня, как дитя развода, будут жалеть обе стороны, контроль ослабнет, и я наконец смогу тусить в клубах, сколько душе угодно. Мама была гораздо мягче отца, и я уже предвкушала все прелести жизни, которые на меня свалятся, как только он перестанет жить с нами все время и будет появляться в моем мире только на праздники.
К тому же как меня это вообще может сильно касаться, если я вот-вот уеду учиться в Москву?
