Молодой человек замер. Теперь, когда тень ушла, я мог ясно видеть его. Был он высок и крепко сложен, волосы его казались белесыми в свете звезд. На нем было какое-то заморское платье — штанины перетянуты накрест ремешками, поверх них низко подпоясанная на бедрах туника и свободно сидящий головной убор, из-под которого выбивались вьющиеся, как бы окружавшие его лицо сиянием белокурые пряди волос. Он держал веревку, свисавшую свободными петлями до покрытой изморозью земли. Плащ его вился на ветру, он был какого-то темного цвета, какого именно, я не мог разобрать.
Плащ? Значит это не мог быть мой юный господин. И в конце концов, зачем нужно было этому самонадеянному молодому человеку выходить с веревкой на ловлю отбившегося ночью быка?
Без предупреждения и без звука белый бык напал. Вместе с ним помчались свет и тень, погружая все зрелище в мерцание и туман.
Веревка взметнулась, зазмеилась петлей и упала. Человек отскочил в сторону, огромный зверь пронесся вплотную к нему и, оскальзываясь на мерзлой земле, остановился с обвившей его туго натянутой веревкой и взбитыми облачками изморози от заносящихся копыт.
Бык быстро развернулся и напал снова. Человек ждал неподвижно, чуть расставив ноги, в позе небрежной, почти пренебрежительной.
Когда бык почти настиг человека, он легко, как танцор, отскочил в сторону. Бык промчался мимо него так близко, что я заметил, как рог животного рассек полу развевающегося плаща, а плечо зверя прошло у бедра мужчины, как ласкающая ладонь возлюбленной. Руки человека пришли в движение. От взмаха веревка свилась в кольцо, и еще одна петля пала на царственные рога. Человек вцепился в веревку, и когда зверь снова промчался вплотную к нему, круто повернув в облачке пара, человек прыгнул.
Но не в сторону. К быку, прямо на мощную его шею, упершись коленями в подгрудок и вздувшимися от усилия руками натянув веревку, как узду.
Бык замер недвижно, врастая в землю всеми своими четырьмя ногами, всем весом своим и силой стараясь перетянуть веревку и пригнуть голову. До меня по-прежнему не доносилось ни звука — ни топота копыт, ни хлопанья веревки, ни шумного дыхания. Теперь я наполовину выбрался уже из валежника, привстал и смотрел во все глаза, забыв обо всем, кроме битвы человека с быком.
Облако снова накрыло человека мраком. Я поднялся на ноги. Кажется, я хотел схватить запиравшую загон доску и броситься с ней через поле, чтобы помочь изо всех своих невеликих сил. Но быстрее, чем я успел шелохнуться, облако унеслось, и я увидел стоявшего как и прежде быка и все еще сидящего у него на шее человека. Но теперь голова зверя поднималась. Человек отпустил веревку, руки его лежали теперь на бычьих рогах, таща их назад… назад… вверх… Медленно, как бы капитулируя, голова быка поднялась, мощная, ничем уже не прикрытая шея вытянулась вверх.
В правой руке человека что-то тускло блеснуло. Он склонился вперед, затем резанул вниз и поперек.
По-прежнему молча, медленно, бык опустился на колени. По его белой шкуре, по белой земле и белому подножию камня заструилась черная влага.
Я ринулся из моего укрытия и, крича что-то — не представляю себе, что именно, — побежал через поле к ним.
Не знаю, что я собирался делать. Человек заметил мое приближение, обернулся ко мне, и я увидел, что нужды в моей помощи нет.
Он улыбался, но лицо его в свете звезд казалось необычайно спокойным и в невыразительности своей нечеловеческим. Я не заметил на нем ни следа напряжения или усилия. Глаза его также ничего не выражали, холодные и темные, в них не было улыбки.
Я споткнулся, попытался остановиться, зацепился ногой за волочащийся следом плащ и упал, покатившись к человеку неуклюжим и беспомощным свертком, в то время как белый бык, медленно накренившись, завалился. Что-то ударило меня сбоку по голове. Я услыхал резкий детский крик — мой собственный — и наступила тьма.
Кто-то снова пнул меня, и крепко, под ребра. Я застонал и перекатился, пытаясь выбраться из убежища, но плащ мешал мне. Зловонно и чадно горевший факел был наклонен так низко, что почти касался моего лица. Знакомый молодой голос сердито сказал:
— Мой плащ, о боже! Сдерни его, вот ты, да поживее. Будь я проклят, если прикоснусь к нему, он грязный.
Все столпились вокруг меня, ноги шаркали по изморози, пылали факелы, в голосах людей звучало любопытство, гнев, иногда безразличное веселье. Некоторые были верхом, их кони жались друг к другу, держась по краям группы, били копытами и вздрагивали от холода.
Я припал к земле и, моргая, смотрел вверх. Голову саднило, и освещаемое сполохами огня зрелище размывалось и дробилось на куски перед моими глазами, делаясь каким-то нереальным, будто материальный мир и видения ломались и смешивались друг с другом, расщепляя мое сознание. Огонь, голоса, корабельная качка, падение белого быка…
Чья-то рука сорвала с меня плащ. С ним оказался сорван и кусок прогнившей мешковины, оставив меня обнаженным от плеча до пояса.
Кто-то схватил меня за запястье, вздернул на ноги и придержал.
