— Хорошо, если тебе это будет приятно слышать, обещаю, что брошу тебя и умчусь во весь опор. Но неприятностей не будет.
Он хмыкнул.
— Можно подумать, ты знаешь.
Я рассмеялся.
— Ага, знаю.
Свет звезд на мгновение высветил белки его глаз и быстрый жест руки. Затем без разговоров он обернулся и повел Астера по ведущей на юг тропе.
Хотя тропа была достаточно широкой, чтобы по ней могли ехать два всадника в ряд, мы двигались гуськом, гнедая кобыла подстраивала свой длинный размеренный шаг к более короткому и заметно неровному шагу пони. Стало холоднее; чтобы согреться я закутался в складки своего плаща. С падением температуры исчезли последние остатки тумана, небо очистилось и придерживаться тропы стало проще. Деревья здесь росли огромные, главным образом, дубы; те из них, что побольше, были в несколько обхватов и широко раскидывали кроны, а между ними густо и беспорядочно росли молодые, обвитые плющом дубки, оголенные кусты жимолости и заросли терновника. Местами на фоне неба непроглядно чернели очертания сосен. Время от времени до меня доносился стук капель — влага скапливалась и скатывалась с листьев, и один раз раздался крик какой-то мелкой твари, умирающей в когтях совы. Воздух был полон запахов сырости, мха, прелых листьев и гнили. Кадаль, стараясь не шуметь, продвигался вперед; он не отрывал глаз от тропы, на которой путника местами поджидали опавшие или гнилые ветки. За ним, удерживая равновесие в седле большой кобылы, я, все еще находящийся во власти какой-то светлой, возбуждающей силы.
Впереди, я знал, было нечто, к чему меня вели, точно так же, как тот сокол привел меня к пещере у Королевской Крепости.
Уши Руфы встали торчком, и я услышал, как ее мягкие ноздри затрепетали. Голова поднялась. Кадаль ничего не слышал, и серый пони, поглощенный своей хромотой, никак не показал, что чует других лошадей. Но я знал, он их заметил даже раньше Руфы.
Тропа повернула и пошла чуть под гору. По обе стороны от нас деревья слегка отступили так, что ветви их не сходились более над головой и стало светлее. Теперь тропа шла между насыпей с обнажениями горных пород и взрыхленным грунтом, где летом должны расти наперстянка и папоротник, а ныне лишь сплетались в беспорядке безжизненные, похожие на проволоку стебли ежевики. Кони осторожно двигались вниз по склону, их копыта царапали камень и позвякивали.
Неожиданно Руфа, не меняя шага, задрала рывком голову и испустила долгое ржание. Кадаль, вскрикнув, остановился как вкопанный, и кобыла протиснулась вперед мимо него, подняв голову и навострив уши в сторону чащи справа от нас. Кадаль вцепился в уздечку, пригнул ей голову и прикрыл ноздри согнутым локтем; Астер тоже поднял голову, но не издал ни звука.
— Кони, — сказал я тихо. — Разве ты не чувствуешь их запах?
Я услышал, как Кадаль пробормотал что-то вроде:
— Учуял, значит; похоже, ты и правда так можешь, нос у тебя, должно быть, что у лисицы, — и потом, стараясь побыстрее увести Руфу в сторону от тропы: — Возвращаться поздно, они уже слышали эту проклятую кобылу. Нам лучше свернуть в лес.
Я остановил его.
— Нет необходимости. Уверяю, неприятностей не будет. Поехали дальше.
— Говоришь ты так складно да уверенно, да откуда же тебе знать-то?..
— Знаю. В любом случае, замысли они недоброе, мы бы сейчас это уже знали. Они давно слышат, как мы подъезжаем, и должны были понять, что здесь всего две лошади и одна из них хромая.
Но он по-прежнему колебался, не убирая ладони с рукоятки короткого меча. От возбуждения кожу покалывало, словно иглами. Я видел, куда наставляла уши кобыла — на большую сосновую рощу шагах в пятидесяти перед нами, она возвышалась над тропой на склоне, справа и несколько в стороне. Кроны сосен чернели на фоне и без того темного леса. Вдруг я почувствовал, что больше ждать не в силах и сказал нетерпеливо:
— Как бы то ни было, я еду. Можешь следовать за мной или нет, как хочешь.
Натянув узду, я поднял голову Руфы и отвернул ее от Кадаля, а потом ударил ей в бок пяткой здоровой ноги так, что она рванулась вперед мимо моего серого пони. Я направил ее вверх по склону, прямо к сосновой роще.
Лошади были там. Через просвет в непроницаемом своде сосновых крон ярко сияли звезды, в их свете лошади были отчетливо видны. Их было всего две, и они стояли неподвижно — головы пригнуты вниз, а ноздри зажаты: их прижимала к груди плотно закутанная в плащ с накинутым от холода капюшоном хрупкая фигурка. Когда она обернулась, чтобы посмотреть на нас, капюшон упал и в сумерках стал виден бледный овал лица. Больше здесь никого не было.
Я был озадачен, и на мгновение мне показалось, что стоящий ближе ко мне черный конь — это большой жеребец Амброзия, затем, когда животное высвободило голову из-под наброшенного плаща, я увидел белую звездочку на его лбу, и падучей звездой вспыхнула во мне догадка, зачем привел меня сюда мой бог.
Поднявшись следом по склону с испуганными проклятиями, Кадаль втащил в рощу Астера. Тускло блеснул его обнаженный меч.
— Кто это?
Я ответил спокойно, не оборачиваясь:
