Кожу стало покалывать. Теперь я знал, куда направился Белазий и почему так испугался Ульфин. И понимал, почему Белазий сказал: «Не съезжайте с дороги и возвращайтесь до наступления темноты».
Я выпрямился в седле. По коже маленькими волнами заструилось тепло — как гонимая ветром по воде рябь. Я задышал мелко и часто.
На мгновение я подумал, что просто боюсь, но тут же понял — это все еще возбуждение. Я остановил кобылу и, тихо выскользнув из седла, завел ее шага на три в лес, привязал уздечку к ветке и оставил там. Нога болела, когда я опирался ею на землю, но приступы боли казались терпимыми, и скоро я забыл о них, быстро, хотя и прихрамывая, двигаясь туда, откуда доносились звуки пения и где светлела полоска неба.
Я не ошибся, предполагая, что до моря недалеко. Лес выходил прямо к берегу, подступая к нему так близко, что увидев среди деревьев гладь воды, я поначалу решил, что это берег большого озера, но тут до меня донесся запах соли и бросились в глаза темневшие на узкой полосе гальки слизистые пятна морских водорослей. Лес кончался как-то сразу, высоким обрывом, где из глины торчали обнаженные корни деревьев — год за годом обгладывали приливы этот глинистый склон.
Узкую полоску берега почти сплошь покрывали камешки, но местами виднелись и полоски бледного песка, а между ними — серовато поблескивавшие ленты сбегавших к морю мелких ручейков.
Залив был очень тих, словно морозы прошедших недель все еще сковывали его льдом, а дальше, где бледной линией в густой тьме виднелся просвет между далекими мысами, белел морской простор.
Направо, к югу, взбегал к гребню холма черный лес, на севере же, где местность была поровнее, возвышались большие деревья. Бухта могла показаться прекрасной — пока не обратишь внимания, насколько она мелка, и взгляд не наткнется на выступившие из воды во время отлива черные силуэты скал и валунов, покрытые блестящими при свете звезд пятнами водорослей.
Посреди залива, в самом его центре, так точно, что поначалу показался мне творением рук человеческих, лежал остров — вернее, островом он был, наверное, во время прилива, а теперь — всего лишь полуостровом, овалом суши, соединенным с берегом неровной каменной дамбой. Уж она-то точно была сделана людьми.
Дамба стремилась к острову, как пуповина, соединяя его с полосой гальки. В ближней ко мне бухточке, образованной дамбой и берегом, тюленями лежало несколько наполовину вытащенных на сушу плетеных рыбацких лодок.
Здесь, у самого берега, по-прежнему был туман, он свисал тут и там среди ветвей развешенными для просушки рыбацкими сетями. Над поверхностью воды он плавал клочьями, медленно рассеиваясь, истаивая и исчезая совсем — чтобы снова сгуститься в другом месте и дымком струиться над водой. На острове, у самого берега, он лежал так плотно, что этот клочок суши, казалось, покоился на облаке; висевшие над ним звезды лили на туман свой сероватый свет, и остров был виден вполне отчетливо.
Он имел форму скорее яйца, чем овала: там, куда выводила дамба, остров сужался, а к противоположному концу расширялся, и именно там выступали из ровной площадки острова правильные очертания холма, напоминавшего формой пчелиный улей. У основания этого бугра шел круг из стоячих камней, прерывавшийся лишь в одном месте, с обращенной ко мне стороны, где широкий проем образовал ворота, от которых отходила окаймленная двумя рядами стоячих камней аллея, некое подобие колоннады, ведущей прямо вниз, к дамбе.
На острове ничто не двигалось, оттуда не доносилось ни звука.
Если бы не смутные очертания вытащенных на берег лодок, я мог бы подумать, что крик тот и пение были просто плодами моего воображения.
Я стоял в лесу, в тени последних его деревьев, обняв левой рукой молоденький ясень и переместив вес на правую ногу; глаза мои так привыкли к лесной тьме, что подсвеченный туманом остров был виден как днем.
У подножия холма, прямо у края центральной аллеи, вдруг вспыхнул факел. Он на мгновение высветил отверстие в нижней части холма и пролил свет на державшего его человека, фигуру в белых одеждах. Лишь тут я понял — то, что принимал я ранее за окутавший берег и таившийся в тени стоячих камней туман, было на самом деле группами неподвижных фигур, также одетых в белое.
Когда факел поднялся ввысь, пение возобновилось; оно звучало едва слышно, с нечетким и каким-то блуждающим ритмом, странно звучавшим для моих ушей. Затем факел и державший его человек медленно сошли вниз, под землю, и я понял, что отверстие в холме вело вниз, а тот человек спускался по лестничному пролету к самому сердцу холма. Прочие столпились за его спиной, группы сходились, сливались у входа в одну, затем исчезали, словно дым, который всасывается в открытую дверцу печи.
