— Оставь. Это Белазий… По крайней мере, это его конь. Рядом еще один, а с ними этот мальчик и больше никого.
Кадаль приблизился. Меч его уже возвращался в ножны.
— Клянусь псом, ты прав, я узнаю эту белую звездочку где угодно. Эй, Ульфин, рад видеть тебя. Где твой хозяин?
Даже за шесть шагов было слышно, как мальчик облегченно вздохнул.
— А, это ты, Кадаль… Милорд Мерлин… Я услышал ржание вашей лошади… Я удивился, по этой тропе никто не ездит.
Я тронул кобылу вперед. Лицо его казалось обращенным вверх бледным пятном, на котором меньшими темными пятнами выделялись огромные глаза. Он все еще боялся.
— Белазий, кажется, ездит, — сказал я. — Зачем?
— Он… он мне не говорит, господин.
Кадаль сказал напрямик:
— Нам-то можешь не врать. Если ты чего-то о нем не знаешь, так совсем немного, ты ведь ни на шаг от него не отходишь, ни днем, ни ночью, все знают. Ну, давай, выкладывай. Где твой хозяин?
— Я думаю, он скоро вернется.
— Мы не можем его дожидаться, — сказал Кадаль. — Нам нужен конь. Иди и скажи ему, что мы здесь, что милорд Мерлин ушибся, его пони охромел и нам нужно побыстрее добраться домой… Ну? Чего не идешь? Клянусь милостью господней, что с тобой?
— Я не могу. Он сказал, что я не должен покидать это место. Он запретил мне уходить отсюда.
— Так же, как он запретил нам съезжать с дороги, чтобы мы не поехали этой тропой? — спросил я. — Да. Тебя зовут Ульфин, верно? А теперь, Ульфин, забудь о коне. Я хочу знать, где Белазий.
— Я… я не знаю.
— Но должен же ты был видеть, куда он пошел?
— Н-нет, мой господин.
— Клянусь псом, — воскликнул Кадаль, — какое имеет значение, где он, если у нас есть этот конь? Послушай, мальчик, будь немного благоразумнее, мы не можем половину ночи ждать твоего хозяина, нам нужно ехать домой. Если ты скажешь ему, что конь был взят для моего господина Мерлина, то на этот раз он не съест тебя живьем, верно? — И добавил, когда мальчик начал было, заикаясь, что-то отвечать: — Ну хорошо, ты хочешь, чтобы мы сами пошли, отыскали его и попросили у него дозволения?
При этих словах мальчик вздрогнул и прижал, как безумный, кулак ко рту.
— Нет… Вам нельзя!..
— Клянусь Митрой, — сказал я; этой клятвой я стал пользоваться, услышав ее из уст Амброзия. — Чем он тут занимается? Убийствами?
Едва я произнес это, как послышался пронзительный крик. Не крик боли, нет, нечто большее, то был крик человека в смертельном страхе. Мне показалось, что в крике скрыто некое слово, как будто породивший его ужас имел имя, но слова этого я разобрать не смог. Крик достиг невыносимой высоты, словно кричавший стремился вложить в него все свои силы, и затем резко прервался, как от удара в горло. В ужасной наступившей следом тишине слабым эхом крика прозвучал вздох мальчика Ульфина.
Крик застал Кадаля, когда тот поворачивался, и он замер, сжимая в одной руке меч, а другой вцепившись в уздечку Астера. Я развернул голову кобылы и хлестнул ее поводьями по шее. Она ринулась вперед, чуть не сбросив меня, и помчалась под соснами в сторону тропы. Спасаясь от проносившихся мимо ветвей, я прижался к ее шее, просунув руку под оголовье и повиснув на нем, как клещ. Ни Кадаль, ни мальчик не шелохнулись и не издали ни звука.
Кобыла спускалась по склону, продираясь через кусты и скользя, и, когда мы добрались наконец до тропы, я увидел — и настолько был готов к этому, что даже не стал особо раздумывать — еще одну тропу, узкую и заросшую, ведущую в другую от дороги сторону и выходящую к ней как раз напротив сосновой рощи.
Я повернул кобылу туда, и когда она стала упираться, норовя направиться в сторону дома по широкой тропе, снова стегнул ее уздечкой. Кобыла поджала уши и галопом понеслась по тропинке.
Тропа изгибалась и поворачивала, так что почти сразу бег лошади замедлился и перешел на трусцу. Именно с этого направления донесся тот ужасный звук. Даже при свете звезд было заметно, что по тропе кто-то недавно прошел. Тропой пользовались так редко, что она почти полностью заросла зимними травами и вереском, но здесь кто-то проходил — или что-то, — продираясь через растительность, совсем недавно. Дерн тут был таким мягким, что даже бегущая лошадь почти не производила шума.
Я прислушался, стараясь определить, не следует ли за мной Кадаль, но его не было слышно. Лишь тогда до меня дошло, что и он, и мальчик должны были подумать, что крик напугал меня и я сбежал домой — как о том и просил Кадаль.
Я пустил Руфу шагом. Она охотно замедлила бег, подняв голову и настороженно прислушиваясь к чему-то впереди. Ее била дрожь, она тоже слышала тот крик. Шагах в трехстах впереди, среди деревьев показалась прогалина, такая светлая, что мне подумалось: вот я и достиг конца леса. Когда мы приблизились к ней, я начал всматриваться, но за прогалиной на фоне неба ничто не двигалось.
Затем я услыхал монотонное пение, оно звучало очень тихо, и мне пришлось напрягать слух, чтобы удостовериться, что это не шум ветра или моря.
