В чертоге воцарилась тишина. Слуги вереницей потянулись к нам с подносами, приступив к исполнению указа Ясу и позволяя выбрать, что именно мы хотим взять с собой в дорогу. Солярис разбирался в полетах и подготовке к ним всяко лучше меня, потому и стал раздавать указания с умным видом, деловито пробуя на зуб то хлеб, то орехи, то сыр. Я же поднялась с пола, чтобы размять затекшие ноги, — все это время я пыталась сидеть так, как показывала Ясу, скрестив перед собой лодыжки и разведя колени, — и выглянула в окно. Стекла и ставни здесь заменяли шторы из мелкой, но плотной вязи, не пропускающие песок, и оттого в чертоге пахло свежим сеном, пряностями и сдобой, которыми полнился городской рынок. Громкие торги, кудахтанье кур и заверения купцов, что у них «лучшее гранатовое вино в Круге и всего-то за пару золотых бляшек», были слышны из спальни Ясу так же хорошо, как если бы я стояла в центре самого базара. Удивительно, что она поселилась именно здесь, в этой части замка с видом на разноцветные шатры и сверкающие прилавки, да еще и так низко к земле, всего-то на втором этаже. Я бы давно сошла с ума, живя здесь, а она, похоже, наслаждалась этим. Держала свой город на виду и слушала все его рассказы, изливающиеся в человеческих голосах, звоне из кузниц и музыке уда*. Что будет со всем этим, когда сюда придет война?
Что именно Селен должен сделать, чтобы навсегда угомониться? А что тогда мне нужно сделать с ним? Что хотел сказать Совиный Принц? Чем намеревался закончить свои стихи?
Юное лицо, утратившее краски, радость жизни и свет. Стеклянные глаза, навечно застывший взгляд. Драгоценная пыль, тленная память, унесенная ветром на край божественной обители. Если можно обратить вспять смерть Кроличьей Невесты, то можно ли вернуть Принца? А Медвежьего Стража? Чем больше я думала об этом, тем сильнее ныло в груди, как от тупого удара под дых. Потому я и старалась гнать подобные мысли прочь, будучи и без того куда более измотанной и подавленной, чем я смела показывать Ясу, Солу и остальным. Лишь немного постояв у окна и понаблюдав за размеренной жизнью других людей, которая не должна была прерваться, я наконец-то смогла взять себя в руки и успокоиться. Солнце плавно текло по безоблачному небу, раскаляя песок и дома, и вскоре даже подоконник из белого камня, на который я опиралась локтями, стал горячим, как печка. До заката, когда Ши остынет, оставался еще целый день, а до вылета домой и того больше.
— Одна пойдешь? — скептично приподнял левую бровь Солярис, когда я озвучила, что хотела бы прогуляться по Амрите, а не ворочаться в алькове в попытках уснуть, которые все равно провалятся.
— Со мной пойдет Кочевник, — решила я внезапно, посмотрев на него, понурого и явно нуждающегося в поддержке не меньше моего. — Эй, Кочевник? Давай, вставай. Пойдем, прогуляемся.
— Нет, — ответил он сухо, пялясь на дно медного чана с обглоданными косточками, и даже не шевельнулся, когда я осторожно постучала пальцем по его плечу.
— Как там работает твой медвежий гейс? Чтобы восстановиться, тебе нужно мясо и пиво, верно? В городе этого добра наверняка навалом! Я даже разрешу тебе с кем-нибудь подраться... А, может, и новенький топор украсть...
— Не хочу я никуда идти, сказал же, — Кочевник раздраженно махнул рукой, будто отгонял назойливую муху. — Оставь меня в покое, принцесса!
— Не оставлю! Ты все еще хускарлом моим хочешь стать? Хочешь, чтобы Тесея гордилась тобой, когда вернется? Хочешь дом для нее новый построить, украшения дарить, покупать золоченные прялки и лучшие ткани, какие только опытные мастерицы себе позволить могут? Тогда вставай и выполняй приказ своей госпожи! Сопровождай меня.
Скрежет, с которым сжалась челюсть Кочевника, заставил меня попятиться и дважды подумать, не перегнула ли я палку. Однако если что-то могло и привести его в чувства, то только Тесея, которая из них Кочевника и выбила. Именно ради нее он пошел к моей весталке руны изучать, письму учиться и чтению. Будь его воля, он бы давно вернулся в Талиесин в родную деревушку и продолжил промышлять охотой, скитаясь от леса к лесу, но Тесея заслуживала лучшей жизни. И, как заботливый старший брат, Кочевник мечтал ей эту жизнь дать.
— Вот же коза упрямая! — вздохнул Кочевник, разминая затекшие ноги перед тем, как встать, и я тактично сделала вид, что не услышала этого. — Ладно, идем, куда тебе там приспичило. Только чур ты оплачиваешь пиво!
Он поднял с пола свой топор, а затем и рубаху, которую ему спешно протянула Мелихор, ибо все это время он сидел перед нами с голым торсом, покрытым отметинами и тем, что Мелихор, морщась, брезгливо называла «мужской шерстью».
