Прекрасное лицо с миловидными чертами покрывали тонкие шрамы, будто неаккуратные стяжки на платье. Некоторые перечеркивали ее брови и веки, а некоторые образовывали крест, накладывались друг на друга и шли по диагонали, рассекая и вспарывая. Все до последнего мелкие, не длиннее ноготка, но в таком количестве, что лица Матти было бы невозможно коснуться, не задев по крайней мере один из них. Лечебные мази из мирты и серебряной пыли сделали рубцы гладкими, почти сравняли их с персиковой кожей, но они все равно блестели в солнечном свете, как шелковые ленты, и лишали мимику Матти былой подвижности, скукоживаясь. Это даже выглядело больно — и это
— Матти, Матти... — Я уронила голову к полу, склонилась перед ней, не находя сил на то, чтобы смотреть ей в глаза. Маленькие каблуки башмаков застучали по полу, но я лишь сильнее угнулась вниз, съежилась, когда она спешно подошла и обхватила меня руками. — Мне так жаль! Матти, прошу, прости меня. Прости... меня... Прости меня. Прости меня. Прости меня!..
— Рубин, хватит! Довольно! Поднимись, молю тебя. Не хватало еще, чтобы кто-то увидел, как драгоценная госпожа в ногах у сенешаля ползает.
— Маттиола, прости... Прости! Селен сделал это с тобой из-за меня. Прости!
Я захлебнулась в слезах на миг раньше, чем договорила. Слова, скомканные, утонули в булькающем хрипе вместе с моим сорвавшимся голосом. Возможно, из-за этого Маттиола просто не услышала, что именно я сказала, потому что иначе она бы смотрела на меня с ненавистью, а не с той сестринской нежностью, которой на самом деле полнился ее взор. Ибо я более не заслуживала ни эту нежность, ни саму Матти, сломанная судьба которой была на моей совести.
— Рубин, — Матти позвала меня тем самым тоном, которым звала когда-то раньше, очень и очень давно, когда я кувырком падала со слишком высоких лестничных и заходилась плачем, обвиняя мир в ужасной несправедливости. Хочешь не хочешь. но слезы на щеках всегда высыхали от этого ее тона сами собой. — Рубин, успокойся. Посмотри на меня. Что ты видишь?
Солярис говорил, чтобы я не смела жалеть тех, кто не просил об этом. Чтобы не брала на себя больше, чем уже несу, и чтобы не считала себя центром мира. Сейчас, наконец-то осмелившись посмотреть на Матти в упор, я вдруг поняла, что именно он имел ввиду.
Когда-то Матти была прекраснее всех женщин Столицы, которых мне доводилось видеть. Высокородные дамы не жаловали ее присутствия на пирах, поскольку в Медовом зале не находилось ни одного мужчины, который не оглянулся бы ей в след. Она всегда носила неброские закрытые платья, в которых ее грудь казалась меньше, чем была на самом деле, и забирала густые лоснящиеся волосы фибулой или гребнем, словно стыдилась того, как добра к ней оказалась природа. Однако в этот раз Матти не скромничала: волосы ее, угольно-черные, свободно струились до самых лопаток, украшенные изумрудами, которые я всегда разрешала ей брать из моей шкатулки, как и любые другие украшения. В ложбинке под ее шеей лежал сапфировый медальон, и свет, преломленный его гранями, был таким же ослепительно синим, как и то платье с цепочками вместо рукавов и разрезом на подоле, которое Матти теперь носила. Она словно только-только прибыла верхом на драконе из самого Сердца — румяная, загоревшая и в кои-то веке не стесненная ни слишком плотной одеждой, ни женскими страхами.
Да, когда-то Матти и впрямь была прекраснее всех женщин Столицы...
И она оставалась прекраснее всех сейчас, до сих пор.
— У меня было два месяца, чтобы обдумать случившиеся, — сказала Матти и подогнула под себя ноги, натянув подол платья на острые коленки. Мы уже давно обе сидели на полу, не обращая внимание ни на холод, исходящий от него, ни на приличия. — Какое-то время я и впрямь не могла понять, что чувствую. Вроде бы я злилась, — или пыталась злиться, — но когда Ллеу разрешил мне встать, то я не смогла разбить ни одной посудины, накричать ни на одного слугу... Я даже ни разу не заплакала, представляешь! Да, мне все еще тяжело смотреть на себя в зеркало по утрам, но вовсе не потому, что я скорблю по своей красоте, а потому, что не узнаю себя. Это другая Маттиола, и с ней мне только предстоит научиться жить. Однако не ты создала ее, Руби. Все, что я помню из того дня — это лицо красноволосого юноши и непомерную боль, от которой я даже не смогла закричать. Когда же я очнулась, то первое, о чем я подумала: «В порядке ли Рубин? За ней ли приходил этот человек? Где она сейчас?». И даже когда я узнала, почему он сделал то, что сделал, я не считала тебя ответственной за это. Ты бы сама ведь никогда не пожелала мне зла, Рубин. Я точно знаю это. И я продолжала бы твердить это всем вокруг, даже если бы ты сама приставила к моему горлу меч.
