Ткань плаща порвалась с оглушительным треском под натиском крыльев, что, разложившись, закрыли надо мною закат. То были крылья уродливые и костлявые, перепончатые, как у летучей мыши. Все остальное тело Селенита начало меняться тоже — выросло, нагрелось... Мужские руки, схватившие меня за талию, обернулись когтистыми лапами, покрытыми багровой чешуей.
«Это был дракон», — сказал мне Ллеу после того, как Свадебную рощу усеяли обезображенные хирдманы, и я принесла ему одного из них, чтобы узнать, кто это сделал. — «Тот нейманский воин умер от драконьих зубов и когтей».
Не имея собственного облик, Селен мог повторить любой чужой. И драконий тоже.
Ноги перестали чувствовать землю.
— Рубин! Рубин!
Господский двор сотрясло рычанье, под подошвой ботинок мелькнул длинный жемчужный хвост, усеянный гребнями, тщетно пытающийся добраться до Селена, поднявшегося вместе со мной в воздух. Как и Солярис, я мало что могла без него: царапала ногтями сжимающие меня лапы, раздирала пальцы о чешую, кричала и билась, брыкалась, но не могла вырваться.
Зрение помутилось, и голоса, зовущие меня по имени, стали затихать. Лишь перекатывающаяся тяжесть в кармашке на поясе отрезвила меня. Я кое-как просунула туда руку, вывернула ткань и пропустила через пальцы круглую вещицу с выпуклой крышкой и крутящейся медной стрелкой под ней.
Компас, указывающий на Сенджу, упал на ступеньки лестницы перед коленями оклемавшейся Ясу с пробитой головой, растерянно смотрящей на меня снизу-вверх.
— Там, где он! — успела выкрикнуть я, прежде чем и она, и Солярис, метающийся по двору в неистовстве, и неподвижно лежащий Кочевник окончательно исчезли вдалеке.
14. Селенитовый остров
Мне был неведом безмятежный сон с тех пор, как началась война, однако, когда я очутилась в настоящей опасности, сон вдруг нашел меня сам. Быть может, потому что я выбилась из сил, размахивая мечом под животом Селена, пока не выронила его в Изумрудное море, над которым мы пролетали. Блестящие зеленые воды, похожие на колышущееся поле из трав, беззвучно проглотили его и упокоили на своем дне. То же самое стало и с моей обувью, и с перчатками, и даже с заколками, выбившимися из кос, пока я извивалась в лапах Селенита, отказываясь сдаваться, даже когда выбраться из его хватки означало бы разбиться насмерть. Несколько раз Селен действительно ронял меня, но успевал поймать: летал он неуклюже, как детеныш, то и дело проваливался вниз, забывая махать крыльями и слишком сильно размахивая вместо этого хвостов. В конце концов от бесконечной тряски, тошноты и страха мир обратился во всполохи воды, земли и неба, и я утратила сознание.
Это был первый раз в жизни, когда я не хотела просыпаться, и первый раз, когда мое пробуждение приветствовал шум прибоя за окном. Несмотря на то, что замок Столицы подпирал собой край континента, и спуститься по утесам за ним до побережья Изумрудного моря занимало не больше получаса, ни в одной из комнат море не шумело так, как здесь, где я очнулась. Казалось, пена шипит и тает прямо у меня на веках. Запах соли и кашемировых простыней навивал мысли о богатом купеческом доме, а перина кровати была такой тугой и мягкой, набитая лебяжьим пухом, точно в моих родных чертогах. Оттого, наконец-то разомкнув отекшие веки, я испытала лишь удивление, но не ужас. А проснувшись окончательно и осмотревшись, поняла: это место не просто похоже на мой дом — оно его
Тяжелый жаккардовый балдахин, расписанный звездами и серебром; мебель из темного дерева с искусной резьбой: трюмо, зеркала и ларцы, стоящие в изножье постели. В правом дальнем углу на меня смотрел треугольный алтарь, но пустой: вместо вербеновых цветов и кроличьей статуэтки его занимали различные вещи и драгоценности. Чего там только не было: золотые фибулы, гребни из китовой кости, ожерелья и даже соломенные куклы-обереги, явно сплетенные женской рукой. На некоторых из них, если присмотреться, можно было заметить пятна засохшей крови, потому я не стала притрагиваться к ним. Только обошла комнату по кругу и заглянула в пустой и неправильно сконструированный очаг без дымохода, зато с каменными таганами в виде волчьих голов. Следом за этим я ощупала пальцами глянцевые поверхности столов, приходя в себя, и остановилась подле крепкой постели, с которой только что слезла. Рядом с ней стояло кресло точь-в-точь как то, в котором Матти коротала вечера, вороша кочергой каминные угли перед гаданиями. Из подлокотников даже торчали иголки для шитья, но полосатая обивка выглядела совсем новой и блестела, напоминая, что это всего лишь очередная имитация жизни, а не она сама. Прямо как сам Селен.
