Омела взревела. Она успела затушить самый близкий к ней костер щепоткой черной соли, которая тут же погасила дымящие поленья, и выдернула из волос то, что еще мгновение назад казалось мне заколкой — веретено. Повязки опали с ее изрезанных рук. Как и Ллеу, вместо пряжи она использовала свою кровь — вспорола острым носком вену под сгибом локтя и заплела кровавые нити пальцами. Быстрее, чем Ллеу, задравший рукава и делающий то же самое. Яростнее, чем кто-либо из умерших и по сей день живущих. Такую ярость было не обогнать.
— Из Матти получится хорошая королевская вёльва, госпожа, — улыбнулся он обагренным ртом, прежде чем упасть замертво под прощальный звон своего черного колокольчика.
Ясу, прежде вялая и безучастная, способная бороться лишь с собственной слабостью, вдруг встрепенулась. Неизвестно, что именно придало ей сил, — веретено в руках рыдающей от отчаяния Омелы, которое она направила на меня, или же Ясу все это время лишь притворялась, ждала подходящего момента, чтобы лев вновь одолел волка. Она толкнула Омелу так сильно, что сбила с ног и ее, и затушенную костровую чашу, стоящую на лестничном выступе. Вместе они покатились по ступенькам, и Ясу очутилась на голой земле, разбив себе не только связанные руки, но и лицо.
Я тут же подорвалась к ней, с трудом оторвав себя от тела Ллеу, которого коснулась, обняла, сжала, надеясь исправить неисправимое. В отличие от него, Ясу все еще была жива, и я поспешила оттащить ее подальше от лестницы и поднимающейся Омелы, ищущей свое веретено, которое Ясу незаметно подобрала и теперь крепко прижимала вместе с цепями к груди.
— Омела, — позвала я, выпрямившись среди лежащих тел тех, кого клялась защищать. — Омела... Ты знаешь, что это конец. Остановись.
Она продолжала ползать по лестнице, ища веретено, и копошиться израненными руками в высыпавшейся золе и углях под перевернутой чашей. Красно-молочную кожу быстро покрыла копоть, белое платье почернело, как ткружево на подоле, и вся Омела словно начала таять, уменьшаться у меня на глазах, лишенная своих вёльв, своего оружия и чести. Мне даже было не нужно обнажать меч, чтобы окончательно победить ее. Достаточно просто было стоять, смотреть и слушать:
— Я пожертвовала всем ради своего туата! — кричала она. — Я пожертвовала отцом, братьями, сестрами. Собой! — Омела встряхнула руками, усеянными сотнями старых и новых порезов, зарубцевавшихся и безобразных, которые прежде скрывали ее широкие рукава. — Волчья Госпожа сама избрала меня. Она явилась ко мне во сне, пообещала конец заморозкам и лишениям, если я сожгу свою семью, если наберусь смелости самой возглавить свой народ. Ибо я такой же потомок Керидвен, как ты потомок Дейрдре. Я тоже королевской крови. Я заслуживаю того, чтобы войти в историю!
— Может быть, заслуживаешь, — ответила я. — Однако ты умрешь раньше, чем история запомнит тебя, если не остановишься прямо сейчас. Керидвену никогда не быть независимым туатом. Он часть Круга — часть моих владений. А я его, —
— Я тебе не верю! — вскричала Омела, и зазвеневшие слезы разбили ее голос на части. — Твой отец то же самое тем ярлам, чьи семьи в конце концов предал огню и мечу! Вы, дейрдреанцы, только это и умеете. Оскверняете Керидвен снова и снова, рвете его на части, как дворовые псы... Присваиваете себе нашу историю, нашу славу, наши мечты...
Я поджала губы, терпеливо слушая ее истерику. Той не было бы конца и края, узнай Омела, что ее туат отныне станет принадлежать драконам. Ворошить прошлое в ответ, предаваться взаимным оскорблениям и пристыжать Омелу за то, что содеяли ее предки, я тоже не видела смысла. Его не было и в тех распрях, что она учинила. Все, чего я хотела сейчас — это поскорее закончить их и вернуться домой. Потому и сказала только:
— Все кончено, Омела. Оглянись.
И она оглянулась. Бросила попытки найти потерянное веретено, обвела взглядом круг из мертвых вёльв, в который была заключена, и посмотрела на сидящую за моей спиной Ясу, уже расправившуюся с цепями и освободившуюся. Затем Омела медленно встала на ноги, подошла к краю лестничной платформы с сжатыми кулаками и льняными лентами, сползающими с них... И снова упала на колени, рыдая в голос, как дитя.
— Керидвен сдается, — выдавила она сквозь сотрясающий ее плач. Две белокурые косы на ветру — тот поднялся, возмущаясь, но Омела все равно договорила: — Я сдаюсь на милость Дейрдре.
Боги, мертвые и живые, услышали ее слова. И драконы, кружащие над городом, тоже. Где-то забил колокол, треснули каменные ворота. Растерев грязными пальцами лицо, я двинулась к Омеле, чтобы пленить ее.
— Ты правда оставишь меня в живых? — спросила она хрипло, когда между нами оставалось не больше семи шагов.
— Правда. Ты будешь жить.
Омела вытянулась и встретилась со мною глазами. По ее порозовевшим щекам еще бежали слезы, пухлые губы были слегка приоткрыты. Это невинное выражение, вызывающее жалость, навеки застыло на ее лице, когда голова Омелы вдруг сорвалась с плеч и запрыгала по ступенькам к моим ногам.
