— Слышала, королева Рубин не имеет ни братьев, ни сестер, потому и ищет тех в своих ярлах столь отчаянно. Ближе всего ей к сердцу ярл Дайре из Дану и ярлксона Ясу из Ши. Это так? Мы с соратниками смогли угадать? — протянула Омела, сорвав с нее капюшон, избитой и исхудавшей, но смотрящей все тем же диким и непокорным зверем, каким Ясу взрастила пустыня. Пустыня же окрасила ее кожу в цвет ореховой скорлупы и песка, а темница придала той нездоровый желтушный оттенок и множество мокрых язв, похожих на крысиные укусы. Трещины, покрывающие ее сухие губы, зияли глубже, чем пропасти каньонов. Сама челюсть тоже выглядела странно, будто сломанная: рот Ясу был постоянно приоткрыт и смотрел немного вкось. Очевидно, Омела презирала род королевы Дейрдре точно так же, как и ее законы, требующие благородных условий пленения для благородных же господ. — Мы с нейманцами долго спорили, кому достанется ярлксона. Отец поговаривал, будто все жители Ши произошли от песчаных львов... Я решила проверить. Видимо, то правда: Ясу дважды сбегала из темницы и убила дюжину моих хускарлов, пытающихся ее остановить, хоть и не имела при себе оружия. Оттого держать ее в своем замке — великая честь. Редко можно встретить волка, что обуздает льва, не так ли?
Ясу не пошевелилась от услышанного, — не было сил, — но бросила взгляд черный, как ее глаза. Я же глубоко вздохнула, пытаясь собраться с мыслями и не обращать внимание на то, как Омела улыбается мне, преисполненная самодовольством. Она упивалась моим оцепенением, не ведая, что то оцепенение от шока, а не от ужаса.
Если Ясу — это и есть то, за чем она звала меня, то, что мне нужно, то где же тогда Солярис?
— Госпожа!
Я рефлекторно обернулась на визг, забыв, что в Керидвене госпожой зовут не меня. Вёльвы, стоящие по периметру двора, заметались из стороны в сторону, когда от них вдруг отделился силуэт в такой же накидке, но с ритуальным ножом в руке, приставленным к горлу той самой молоденькой девочке с глазами большими, как у олененка, и с мотком хлопковых тканей в рукаве. Ллеу удерживал ее за волосы, собранные в кулак на затылке, но подталкивал вперед мягко и аккуратно — ему была чужда мужская грубость, даже когда он грозился убить. Ллеу просто подвел девочку ближе к лестнице, на которой стояла Омела, и мы с ним оказались на одной линии, в пяти шагах друг от друга. Затем Ллеу выпрямился, повел плечом и смахнул с себя волчью накидку, обнажая белоснежную замшу дейрдреанских одежд.
— Да будет долог и славен ваш век, ярлксона Омела, — поприветствовал ее он, не изменяя своей манерности. Даже когда мы в самой утробе войны. Даже когда юная девочка, младше Матти, дрожала и плакала на кончике его ножа. — Имя мне Ллеу. Я королевский сейдман королевы Рубин, ее советник...
— Сейдман? — перебила Омела. Несмотря на то, что круг из ее вёльв шумел, нервничал и бурлил, сама она оставалась абсолютно невозмутима, даже насмешлива. Одна тонкая редкая бровь выгнулась вверх. — Затесался среди моих вёльв? Это даже смешно. Впрочем, ликом ты и впрямь похож на женщину, но точно не сейдом. Наверняка ты и сам понимаешь это, потому и взял в руки нож, а не веретено. Угрожаешь той из нас, что еще совсем дитя... Как это по-мужски. Знай же, сейдман: мои вёльвы уничтожат тебя, если с головы их сестры упадет хоть один волосок. Волчья Госпожа не простит тебя, ибо, если ты практикуешь сейд, эта девочка и твоя сестра тоже...
— Волчья Госпожа не матерь моему сейду, — ответил Ллеу. — А, значит, и вы мне не сестры. У моего сейда есть только отец.
Омела, прежде смотрящая на Ллеу из-под опущенных ресниц, вдруг распахнула глаза шире, чем когда-либо прежде.
— Что ты имеешь ввиду, сейдман?
— Не будь вёльвы такими высокомерными и свято верящими в свое неприкосновенное сестринство, они бы дважды подумали, прежде чем разводить опийный дым, вдыхать его и связывать друг с другом свои умы, — сказал Ллеу. — Ведь достаточно лишь одного жалкого, но сведущего мужчины, чтобы подбросить в их опорный костер белену и связать в придачу к умам и тела...
Омела побелела, перестав дышать.
Я не владела сейдом в той мере, чтобы понять, на что способен пучок засушенной белены, сгоревший не в том огне. Однако и мне, далекой от него, было ясно: даже самый искусный сейд не позволил бы Ллеу одолеть в одиночку целую сотню вёльв. Его предел — одна; самая слабая, самая уязвимая. Хитрый, как лис, он по-лисье же воевал. Наконец-то перестал прятать звериный оскал под пушистым хвостом и явил всего себя, чиркнув рукой с ножом по девичьему горлу.
Юная вёльва вмиг обмякла, захлебнулась кровью и завалилась в бок. Так следом за ней рухнули и все остальные вёльвы тоже. По очереди, по цепочке, как фигурки дальдозы*, по которым щелкнули ногтем.
