Вит, едва разобравший коснувшиеся слуха слова, но смысла их не понявший, устало поморщился — тело болело полученными кровавыми порезами, голова кипела протекающим парным молоком, во рту ползал да крошился иссушенный гиблый песок. С трудом отворив глаза, перед которыми мир начинал дрейфовать освободившимся ото льда речным лоном, обнаружил, что вовсе не сидит, как ему думалось, а почему-то лежит на боку. Господин, время от времени с ним говорящий, нашёлся неподалёку: чародей сидел за столом, убранным чистой скатертью, и, безотрывно глядя на юношу, отламывал кусочки от хрустящей краюхи, обмакивал те в красное вино, слизывал с пальцев капли, неторопливо пережёвывал пшеничную плоть.
Вит, так пока и не осознавший сущности всего произошедшего, со стонущей тяжестью сел и тут же оглянулся, заслышав настойчивый железный звон. Повернув голову, с недоумением обнаружил, что руки, ноги и шея его были стянуты вервистыми цепями, прикованными к стене.
В прежние времена учитель удерживал здесь пойманных диких зверей, занимаясь воистину чернокнижной магией, а сейчас, по прошествии нескольких лет, на место рысей и медведей угодил его глупый наивный ученик, столь отчаянно желающий обрести обещанную за роковую цену силу.
— Не удивляйся. И не пугайся, мальчик мой, — мягко проговорил господин. — Я всего лишь хотел убедиться, что больше ты не ослушаешься меня.
Вит, еле сдержав быстро прикушенные губы, нахмурился, кое-как подавляя продирающийся удушливый кашель, просачивающийся сквозь щель рта короткими рваными хрипами.
В глазах пристально наблюдающего за ним порчельника колыхнулось задумчивое поверхностное сочувствие.
— Ты, должно быть, хочешь пить? — вкрадчиво спросил он.
Протянув руку и сняв со стола выпотрошенную засушенную тыкву, наполненную пахучей аловатой жидкостью, бросил ту Виту; половина содержимого в полёте пролилась на пол, оросив тот похожими на кровь лужами, половина же осталась внутри, плещась вспененной пьяной волной в чреве погибшего овоща.
Вит, не находящий в себе сил ни на что решиться, растерянно поглядел на тыкву, на колдуна…
— Выпей, — велел тот. — Всё лучше, чем терзаться жаждой. Рук твоих я у тебя не отнимал. Или ты предпочёл бы, чтобы я напоил тебя сам?
Вита, испугавшегося мысли, что этот человек вот-вот приблизится к нему, непонятно что собираясь сделать в итоге, передёрнуло; пахнущее олениной и розмарином содержимое живота стремительно прильнуло к сократившемуся горлу, ошпарив то тошнотворно-горячим выжелченным касанием.
Вновь покорный чужим неминучим условиям, юноша, вяло качнув головой, потянулся за тыквенным бочонком.
Цепи от этого набрякли, болезненно впились в запястья и лодыжки холодным грубым железом, разрисовали шею двумя дужками отпечатавшихся красных полос. Пальцы кое-как ухватились за покатые рыжие бока, подтащили овощную флягу к тулову, несмело ту приподняли, скорчившись, когда оттуда пахнуло шальными парами, особой травой, терпковато-сладким ореховым мускусом…
— Там вино, — услужливо подсказал господин. — Не совсем такое, к которому ты привык, но отнюдь не дурное. Попробуй.
Вит, слишком отчаянно желающий утолить насланную на кости сумасшедшую жажду, подчинился.
Припал, отдышавшись, губами к покатому краю и, добела ухватившись за посудину ладонями, принялся жадно глушить слезящий глаза напиток, ощущая, как с каждым глотком в лёгкие возвращается новым потоком украденный воздух, а тело заполняет летучая свежесть затеплившейся жизни.
Отпив ещё с немного, чудодей через силу прервался, осторожно отодвинул тыкву, утёр тыльной стороной ладони губы и, несвязно теми шевеля, в ожидании неизбежного приговора воззрился на тёмного волхва, когда тот вдруг, не оставляя шанса собраться с духом, неожиданно озимо, меркло, молитвенно-нехорошо спросил:
— Так что же… Ты, стало быть, хотел убежать от меня, неразумный мой мальчик?
Теневые брови тучами опустились книзу, мелькнула молния не собирающихся мириться или прощать глаз.
— Нет, господин… вовсе… нет…
Вит не знал, говорил ли сейчас правду или нет. В конце концов, он же сам не согласился остаться в лишённом магии человеческом мире и пытался отыскать обратный путь в мир магический, разве не так?
Колдун на это промолчал.
Поднялся из-за стола, натянул на правую руку левую перчатку, поиграв в воздухе длинными привораживающими пальцами, точно придворный скоморох на струнах невидимой лютни. Медленным жестоким котом, загнавшим дикую полёвку в отрезанный от лугов да подземных нор каменный дом, приблизился к своему ученику, припал перед тем на колено. Обхватил кистью за острый изнурённый подбородок, вынуждая приподнять разбитое лицо и встретиться потерявшими в цвете радужками.
— Мне казалось, мой дорогой Вит, что ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что лгать нехорошо, — ласково проговорил чернокнижник.
Сердце Вита забилось возле самой бессильной кромки — быстрой-быстрой оттепелой капелью по сомкнувшимся тюльпановым чашечкам.