– Скажете, если замерзнете, – виновато пробормотал автостопщик. – Знаю, я странный. Иногда мне кажется, что пора бы и полечиться…
Ли улыбнулась.
Арни вышел из закусочной с бумажным пакетом. Слегка поскальзываясь на снегу, он подбежал к машине и сел за руль.
– Бр-р, да у вас тут прямо холодильник, – проворчал он.
– Прости, дружище, – сказал автостопщик и закрыл окно. Ли подождала: появится ли запах? Но нет, сейчас она чувствовала только запах кожи, обивки и легкий аромат бальзама после бритья.
– Держи, Ли. – Арни протянул ей бургер, картошку и маленькую колу. Себе он взял бигмак.
– Еще раз спасибо, что подобрал, – сказал автостопщик. – Если удобно, выбрось меня на пересечении Кеннеди и Центральной.
– Ладно, – коротко ответил Арни и выехал с парковки.
Снег валил уже сильнее, поднялся ветер. Впервые Ли почувствовала, что колеса Кристины немного скользят по мерзлому асфальту широкой пустынной улицы. До дома оставалось меньше пятнадцати минут езды.
Неприятный запах исчез, и к Ли вернулся аппетит. Она жадно откусила кусок от своего бургера, запила его колой и прикрыла рот тыльной стороной ладони, чтобы заглушить отрыжку. Слева показался военный мемориал, стоявший как раз на пересечении Центральной и Кеннеди. Арни начал сворачивать на обочину, медленно давя на тормоз, чтобы Кристину не занесло.
– Хороших вам выходных, – сказал Арни уже почти своим голосом.
Может, он просто был голоден?
– И вам тоже. Счастливого Рождества!
– И вам, – ответила Ли. Она откусила еще кусочек от бургера, прожевала, проглотила… нет, не проглотила. Он застрял у нее в горле. Она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть.
Автостопщик выбирался из машины. Почему-то звук открывающейся двери был очень громкий, как звук защелкивающихся замков банковского хранилища. А завывание ветра напоминало вой сирены на фабрике…
«Я задыхаюсь!» – хотела произнести Ли, но с губ сорвался лишь едва слышный хрип, сразу потонувший в вое ветра. Она схватилась за горло и почувствовала, как оно пульсирует под пальцами. Закричать бы… но для этого нужен воздух…
Ничего не выходит, а в горле засел этот кусок, теплый мокрый комок булки и мяса. Надо попытаться его выкашлять… нет, не получается… И эти огни, огни на приборной панели, ярко-зеленые, круглые
В груди защемило. Ли снова попыталась откашлять полу-прожеванное мясо с булкой, но безрезультатно. В ушах оглушительно выл ветер, этот звук перекрывал все остальные звуки, весь мир… Арни наконец-то отвернулся от автостопщика и посмотрел на нее. Он поворачивался словно бы в замедленной съемке, карикатурно распахивая глаза. И голос у него тоже был неестественно громкий, словно голос Зевса, вещающий из-за черных грозовых туч:
– ЛИ… ЧТО ТАКОЕ… О ЧЕРТ… ОНА ПОДАВИЛАСЬ! ГОСПОДИ, ОНА…
В той же замедленной съемке он потянулся к ней, а потом вдруг отпрянул, парализованный паническим ужасом…
Конечно, она знала почему, это Кристина не дает ему ничего сделать, она хочет избавиться от Ли, избавиться от соперницы. Огни на приборной панели превратились в самые настоящие глаза, большие глаза, равнодушно наблюдающие за ее предсмертными муками. Ли видела их сквозь сияющую россыпь черных точек, точек, которые взрывались и заливали…
Арни снова потянулся к ней. Ли уже металась на сиденье, стискивая горло. Ее грудь судорожно вздымалась и опускалась, глаза вылезали из орбит, губы начали синеть. Арни молотил ее по спине и что-то орал. Потом он взял Ли за руку – видимо, чтобы вытащить из машины, – но вдруг зажмурился и невольно схватился за поясницу.
Ли дергалась и металась. Ком в горле казался огромным раскаленным куском металла. Она снова попробовала его откашлять, но силы уже покидали ее. Ничего не вышло. Завывание ветра в ушах начало стихать, все остальные звуки и краски тоже блекли, да и потребность в воздухе уже не казалась такой уж страшной. Да, она, видимо, умирает, но ничего плохого в этом нет. Только эти зеленые глаза, глаза на приборной панели… Они смотрят не равнодушно, нет, они горят ненавистью и ликованием…
