И на несколько секунд все вокруг посерело.
– Ты точно нормально себя чувствуешь? – спросил Арни, кажется, в сотый раз. И теперь уж точно в последний, с некоторым облегчением подумала Ли. Она была выжата как лимон; грудь и виски болезненно пульсировали.
– Теперь – да.
– Хорошо. Хорошо.
Он нерешительно двинулся вперед, словно бы хотел пойти, но не знал, стоит ли… а может, опять решил задать набивший ей оскомину вопрос. Они стояли перед домом Кэботов. Из окон на свежий нетронутый снег падали продолговатые пятна желтого света. Кристина стояла у тротуара, на холостых оборотах и с горящими стояночными фонарями.
– Ты меня жутко напугала, когда потеряла сознание.
– Я не потеряла сознание! Просто мне стало дурно.
– Все равно ты меня напугала. Я тебя люблю, ты знаешь.
Ли испытующе посмотрела на него:
– Любишь?
– Конечно! Ты же знаешь!
Ли сделала глубокий вдох. Она очень устала, но должна была это сказать. Прямо сейчас. Потому что если она не скажет это сейчас, к утру все случившееся уже будет казаться смешным, а переживания потеряют остроту. Эта неотступная и тревожная мысль завтра покажется ей безумной. Запах, то появляющийся, то исчезающий, как «могильная вонь» в готическом ужастике? Огни-глаза на приборной панели? И самое главное – абсолютная уверенность, что машина пыталась ее убить…
К завтрашнему утру даже сам факт, что она чуть не умерла, будет напоминать о себе лишь слабой болью в груди. Ли решит, что ничего страшного не случилось – и не могло случиться.
На самом же деле все это правда, и Арни – где-то в глубине души – сам это понимает. Нужно только произнести все вслух.
– Да, ты меня любишь, – медленно проговорила она и пристально посмотрела на него. – Но в эту машину я больше не сяду. Никогда. Если ты действительно меня любишь, ты от нее избавишься.
На лице Арни отразилось такое потрясение, словно ему влепили пощечину.
– Что… что ты такое говоришь, Ли?
От чего же у него такое лицо? От шока? Или от чувства вины?
– Ты меня слышал. Вряд ли ты от нее избавишься… скорее всего, ты уже не можешь. Но если мы когда-нибудь встретимся, Арни, то поедем на автобусе. Или поймаем попутку. Или отрастим крылья. В твою машину я больше никогда не сяду. Это ловушка.
Вот, наконец-то она сказала это вслух.
Шок на его лице сменился гневом – слепым упрямым гневом, который в последнее время охватывал Арни все чаще, даже по пустякам (женщина за рулем проезжала на желтый сигнал светофора, полицейский останавливал движение на дороге прямо у него под носом). На Ли вдруг снизошло озарение: этот гнев, деструктивный и столь несвойственный прежнему Арни, всегда связан с машиной. С Кристиной.
– «Если ты действительно меня любишь, ты от нее избавишься», – повторил он. – Знаешь, кто так говорит?
– Нет, Арни.
– Моя мать. Ты сейчас похожа на мою мать.
– Плохо.
Нет, она не позволит Арни сменить тему, не станет защищаться, не уйдет, обиженная, домой. Ушла бы, если бы не любила. Ее первое впечатление от общения с Арни – что за робостью скрывается доброта и порядочность (а может, и чувственность) – до сих пор не изменилось. Все испортила машина. Из-за нее он стал другим. Ли словно наблюдала за тем, как некий разрушительный наркотик исподволь губит здоровый и блестящий ум.
Арни провел рукой по запорошенным снегом волосам – характерный жест смятения и гнева.
– Да, ты подавилась и чуть не умерла в моей машине, я понимаю твои чувства. Но виной всему
Да, все это звучало весьма убедительно. Но что-то странное копошилось на дне серых глаз Арни… не совсем ложь, а… попытка придумать разумное объяснение? Сознательный отказ принимать правду?
– Арни, – сказала Ли, – я устала, у меня болит грудь, раскалывается голова, и сил почти не осталось. Я могу сказать это лишь один раз. Ты выслушаешь?
– Если это насчет Кристины, можешь не утруждаться. Зря потратишь силы. – Опять на его лице эта упрямая бычья злость. – Винить ее в случившемся – безумие, и ты это знаешь.
– Да, безумие, и силы я, наверное, потрачу зря. Но я прошу выслушать.
– Слушаю.
Она сделала глубокий вдох, не обращая внимания на тянущую боль в груди. Посмотрела на Кристину, из трубы которой клубами струились белые выхлопные газы, и тут же поспешно отвернулась. Теперь глазами ей показались стояночные фонари – желтыми глазами рыси.
– Когда я подавилась… и уже умирала… приборная панель… огни на ней изменились. Изменились, понимаешь? Они превратились в… нет, это прозвучит совсем уж бредово… в общем, они стали похожи на глаза.
Арни засмеялся – короткий лающий смешок в ледяном воздухе. В доме кто-то отодвинул штору, выглянул на улицу и снова задернул штору.
