– Ваша пицца готова, – сказал официант.
Арни взглянул на часы и обнаружил, что проторчал в будке почти двадцать минут. Лицо его покрылось потом. В подмышках были жаркие джунгли. Ноги дрожали, мышцы казались слабыми и дряблыми: вот-вот колени подогнутся, и он упадет на пол.
Арни расплатился, чуть не обронив бумажник, и с трудом запихнул в него три доллара сдачи.
– Все нормально? – спросил его официант. – Вы позеленели.
– Нормально, – ответил Арни и сразу почувствовал, что вот-вот сблюет. Он схватил белую коробку с логотипом «Джино» и выбежал в холодную ясную ночь. Последние тучи растаяли, и звезды сверкали на черном бархате неба, как осколки бриллиантов. Арни пару секунд постоял на тротуаре, глядя то на звезды, то на Кристину, преданно ждущую его на другой стороне дороги.
Да, он чувствовал, что это правда.
Как и то, что Лебэй никогда не продал бы ее случайному человеку, ни за двести пятьдесят долларов, ни за две тысячи. Кристина ждала своего покупателя. Того, кто…
Да, вот именно. Все так.
Арни стоял на улице, держа в руках забытую пиццу – от белой коробки в жирных пятнах лениво поднимался белый пар. Он посмотрел на Кристину, и вдруг на него обрушился шквал эмоций: словно бы в его теле поднялся тайфун, который уничтожал все на своем пути – а то, что не уничтожал, переносил на новое место. О да, он любит ее и ненавидит, обожает и презирает, нуждается в ней и хочет сбежать… Она принадлежит ему, а он принадлежит ей…
Но хуже всего был ужас, всеобъемлющий, леденящий кровь ужас осознания…
Ответ пришел сам собой, и Арни побежал – чтобы не слышать его, чтобы добраться до Кристины прежде, чем окончательно все поймет и сойдет с ума.
Он побежал к Кристине – наперегонки со спутанными эмоциями и снисходящим на него ужасным озарением, – побежал, как героиновый наркоман к шприцу, когда озноб и ломка становятся непереносимыми; побежал, как проклятые бегут навстречу предопределенному; побежал, как жених к ожидающей невесте.
Арни побежал, потому что в салоне Кристины ничего не имело значения – мать, отец, Ли, Деннис, ничего больше не имело значения. Даже то, как он повредил спину… ночью, когда он привез свой уничтоженный «плимут» к Дарнеллу и все остальные клиенты разъехались, он поставил Кристину на нейтральную передачу и стал толкать. Он толкал и толкал, пока она не покатилась на проколотых шинах – на улицу, где ноябрьский ветер выл среди заброшенных автомобильных туш с разбитыми стеклами; он толкал, а пот тек с него ручьями, сердце билось в груди как обезумевший мерин, спина молила о пощаде; он толкал, и мышцы всего тела работали словно в некоем дьявольском половом акте; он толкал, а одометр внутри медленно крутился в обратную сторону; в пятидесяти футах от гаражных ворот его спина начала болеть по-настоящему, но он все толкал и толкал; мышцы поясницы кричали от боли, а он толкал, катил ее вперед на исполосованной резине; руки немели, спина кричала, кричала, кричала… А потом…
Арни добежал до Кристины и ввалился в салон, дрожа и задыхаясь. Пицца упала на пол. Он подобрал ее и положил на сиденье; по телу, словно согревающий бальзам, медленно разливался покой. Арни дотронулся до руля, скользнул вниз, ощущая восхитительный изгиб… снял одну перчатку и достал из кармана ключи. Ключи Лебэя.
Он все еще помнил, что произошло той ночью, но это больше не внушало ему ужаса; наоборот, теперь, когда он сидел за рулем Кристины, случившееся казалось прекрасным чудом.
Да это и было чудо.
Арни вспомнил, как толкать стало проще, потому что шины волшебным образом вновь стали целыми: сначала переплелись нити корда, потом затянулась резина, потом шины наполнились воздухом. Ни единого шрама. Разбитое стекло тоже восстановилось – осколки склеивались с тонким хрустальным звяканьем. Вмятины начали выпрямляться.
