– На-ка выпей, ублюдок, – прохрипел другой голос, и с заднего сиденья к нему потянулся Бадди Реппертон. Он совал Дону бутылку «Техасской отвертки». В улыбающемся рту копошились черви, в свисающих клочьями волосах – жуки. – Полегчает.
Дон истошно заорал, развернулся и помчался по снегу большими, мультяшными прыжками. Когда за его спиной взревел восьмицилиндровый двигатель автомобиля, Дон закричал снова. И оглянулся. Только сейчас он увидел, что возле колонки стоит и месит снег задними колесами машина Арни Каннингема, его Кристина. В салоне больше не было трупов, и от этого Дону почему-то стало еще страшнее – в салоне не было вообще никого. Машина ехала сама по себе.
Дон припустил к дороге, вскарабкался на снежную насыпь, оставленную снегоуборочными машинами, и съехал вниз. Ветер здесь был такой сильный, что асфальт до сих пор не замело, только кое-где поблескивал лед. На одной из таких замерзших луж Дон поскользнулся. Земля ушла у него из-под ног, он с глухим звуком шлепнулся на задницу.
Мгновение спустя дорогу затопил белый свет. Дон перекатился на живот, поднял голову и, прищурившись, посмотрел вперед. Последнее, что он видел, были огромные белые фары Кристины. В следующий миг она наехала на него, как локомотив, и протаранила его телом снежную насыпь.
Весь Либертивилль-Хайтс, как Галлия, был поделен на три части. В центре его, на россыпи невысоких холмов, располагался район, который в начале XIX века носил название «Дозорная вышка» (о чем напоминала мемориальная табличка на пересечении Роджерс- и Тэклин-стрит). Сегодня он представлял собой единственный по-настоящему бедный район города: ветхий лабиринт из деревянных домишек и высоких блочных уродин. На запущенных задних дворах, в теплое время года кишащих детьми и игрушками «Фишер-прайс» – одинаково побитыми и грязными, – протянулись бельевые веревки. В этих кварталах раньше жили обычные семьи среднего класса, но с наступлением послевоенной безработицы в 1945-м уровень жизни здесь начал падать. Сначала постепенно, потом все быстрее, особенно в 60-х и начале 70-х. Впрочем, худшее было впереди, хотя никто не отваживался произнести это вслух. В городе уже стали появляться черные. Об этом шептались во дворах лучших домов Либертивилля, за барбекю и коктейлями: черные захватывают Либертивилль! Район даже обзавелся новым леденящим кровь названием: «Нижний Хайтс». Казалось, так должно называться какое-нибудь гетто. Несколько крупнейших рекламодателей как бы между прочим сообщили главному редактору «Кистоуна», что использовать это название в печати категорически не рекомендуется. Редактор, мать которого вырастила только умных сыновей, никогда его и не использовал.
Хайтс-авеню отходила от Бейзин-драйв, пересекавшей вполне добропорядочные и благополучные кварталы города, а затем начинала взбираться на холмы. Она проходила аккурат посередине Нижнего Хайтса и тянулась дальше, дальше, через зеленую полосу, сразу за которой расположился респектабельный жилой район. Эту часть города называли просто Хайтс. Со стороны кажется, что во всех этих нижних хайтсах и просто хайтсах легко запутаться, но жители Либертивилля отлично знали, что к чему. «Нижний Хайтс» – это беднота, благородная, и не только. Если вы опускаете прилагательное «нижний», значит, вы имеете в виду прямую противоположность бедноты. Хайтс – это благородные старые особняки, расположенные подальше от дороги, в глубине дворов за густыми живыми изгородями из тисовых деревьев. Здесь жили сильные мира сего, лидеры общественного мнения: владелец местной газеты, четыре врача, богатая и сумасшедшая внучка человека, который изобрел систему скоростного выбрасывания стреляных гильз для самозарядных пистолетов, и несколько адвокатов.
После этого элитного района Хайтс-авеню вновь шла через лесистую местность, которую уже нельзя было назвать зеленой полосой – густая чаща расходилась от дороги на три мили с каждой стороны. В самой верхней точке Хайтса влево уходила Стэнсон-роуд, заканчивавшаяся пресловутым Валом, откуда открывался вид на город и кинотеатр для автомобилистов.
По другую сторону этой невысокой горы расположился довольно старый жилой район с уютными домами, построенными сорок-пятьдесят лет назад. Когда и они начинали редеть, Хайтс-авеню переходила в Окружную дорогу номер 2.
В 22.30 красно-белый «плимут» 58-го года выехал на Хайтс-авеню, пронзая светом фар свирепствующую снежную тьму. Коренные жители Хайтса сказали бы, что в тот вечер никакая машина – кроме, пожалуй, полноприводного вездехода – не смогла бы проехать по Хайтс-авеню. Однако Кристина уверенно ехала по ней со скоростью тридцать миль в час, ритмично покачивая дворниками, абсолютно пустая внутри. Кое-где ее шины оставляли след почти в фут глубиной, но ветер быстро заполнял их снегом. Время от времени ее передний бампер сшибал верхушки снежных заносов, легко разбрасывая по ветру белый порошок.
