Ли положила ее рядом с первой. Это было свидетельство о регистрации нового автотранспортного средства, красно-белого «плимута» 1958 года выпуска (4 двери), датированное 1 ноября 1957 года… Меня передернуло: даже даты совпадали! Я покосился на Ли и увидел, что она тоже это заметила.
– Посмотри на подпись, – прошептала она.
Я посмотрел.
ПОДПИСЬ ВЛАДЕЛЬЦА:
ПОДПИСЬ РОДИТЕЛЯ ИЛИ ОПЕКУНА (ЕСЛИ ВЛАДЕЛЕЦ – НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИЙ)
О да, именно таким почерком Арни расписался на моем гипсе в День благодарения. Чтобы увидеть это, вовсе не нужно было быть гением или графологом. Имена разные, а почерк – один.
Ли потянулась ко мне, и я взял ее за руки.
В мастерской мой отец занимался не чем иным, как изготовлением игрушек. Да, звучит немного странно, но такое уж у него хобби. А может, даже больше чем хобби – подозреваю, в юности ему пришлось делать выбор между учебой в университете и освоением ремесел. Если так, то он выбрал надежный путь. Порой я видел в его глазах старый неупокоенный призрак той мечты – или это была лишь игра моего воображения, куда менее богатого, чем теперь.
Большая часть игрушек предназначалась нам с Элли, но Арни, конечно, тоже регулярно находил папины творения под елкой и рядом с именинным пирогом, как и ближайшая сестренкина подруга Эмми Каррутерс (она давно переехала в Неваду, так что теперь о ней заговаривали редко и исключительно скорбным тоном, каким говорят о безвременно погибших).
Мы выросли, основную часть поделок отец стал отдавать в Армию спасения, и перед Рождеством его подвальчик всегда напоминал мастерскую Санты. Накануне праздника он заполнялся аккуратными белыми коробочками, внутри которых лежали деревянные паровозики, наборы игрушечных инструментов, часы из деталей металлического конструктора, которые действительно показывали время, мягкие игрушки, наборы для кукольного театра и так далее, и тому подобное. Больше всего отец любил мастерить из дерева (до войны во Вьетнаме он изготавливал целые батальоны солдатиков, а после быстро к ним остыл – похоже, сам того не сознавая), но, как истинный мастер на все руки, освоил множество областей. После праздников в мастерской воцарялась жуткая пустота, лишь сладковатый запах опилок напоминал о том, что когда-то здесь жили игрушки.
В это время он подметал, чистил, драил, смазывал инструменты и всячески готовился к Новому году. В январе и феврале мастерская начинала потихоньку зарастать новыми игрушками и всяким хламом, которому предстояло стать частью игрушек: паровозики, деревянные балерины с красными щечками, коробки с набивкой от чьего-нибудь старого дивана (всех своих плюшевых медведей отец называл Оуэн или Оливия, в зависимости от пола; я в детстве успел заиграть до дыр шестерых таких оуэнов, а Элли – примерно столько же оливий), обрезки проволоки, пуговицы, глаза – все это ровным слоем покрывало рабочие поверхности, точно декорации к дешевому фильму ужасов. Самыми последними появлялись коробки из винной лавки, куда в конце укладывались готовые игрушки.
За последние три года отец получил три медали от Армии спасения, которые хранил в ящике стола, словно бы стеснялся их. Я не понимал этого тогда и не понимаю сейчас – он не делал ничего постыдного.
После ужина я спустился к нему в мастерскую: одной рукой цеплялся за перила как оголтелый, а второй орудовал костылем.
– Деннис… – Папа явно был рад, но не понимал, чего ради я полез в подвал. – Помочь?
– Не, сам справлюсь.
Он отставил в сторону швабру и внимательно наблюдал, как я «справляюсь».
– Тогда, может, подтолкнуть?
– Ха-ха, очень смешно.
Наконец я одолел лестничный марш и доковылял до большого кресла, которое отец поставил рядом с нашим стареньким черно-белым телевизором «Моторола». Сел.
– Как дела? – спросил папа.
– Нормально.
Он сгреб в совок опилки, вытряхнул их в ведро, чихнул и стал подметать дальше.
– Ничего не болит?
– Нет. Ну… так, немного.
– Осторожнее с лестницами. Если бы твоя мама видела, что ты сейчас тут…
Я ухмыльнулся:
– Ой, крику было бы!
– А где, кстати, твоя мама?
– Они с Элли пошли в гости к Реннеки. Дине Реннеки на Рождество подарили полную дискографию Шона Кессиди. Элли обзавидовалась.
– Я думал, Кессиди уже не в моде.
– Элли подозревает, что мода просто хочет сбить ее с толку.
Папа рассмеялся. Мы немного помолчали: я сидел, он подметал. Рано или поздно он бы поднял нужную тему.
– А Ли разве… – наконец сказал он, – не с Арни дружила?
– С ним.
Он покосился на меня, потом вернулся к работе. Я думал, сейчас он скажет, что считает мое поведение неразумным или что от таких фокусов дружба крепче не становится. Но ничего подобного он не сказал.
– Арни давно к нам не заходил. Думаешь, ему стыдно за свои поступки?
Я чувствовал, что отец на самом деле так не думает, просто прощупывает почву.
– Не знаю.
– Ему теперь волноваться не о чем. Дарнелл умер… – Отец опрокинул совок, и опилки плюхнулись в ведро. – Вряд ли дело дойдет до суда.
– Почему?
