…когда убили германского посла Мирбаха, в Москве выступили эсеры. Захватили дом ЧК на Лубянке, Дзержинского и Лациса заперли в подвале. Прибежал в казарму Муралов, говорит – на вас надежда товарища Ленина. Выступил комиссар Нахимсон, понять ничего нельзя, латышский язык плохо знает. Приехал красный полковник Якум (Иоахим) Вациетис, мы пошли.
…в ЧК расстреляли полковника Бриедиса, прапорщиков Пуппа и Рубиса. Белые латыши. Контра.
…был приказ двинуться из Саратова на Казань, перешли на правый берег Волги. Новый приказ: рассредоточиться по берегу, голодающих внутрь страны не пускать. У них дети. Ползут, «дяденька, пусти Христа ради».
…убили царя и всю семью. Ребята из сибирского Троицкого батальона говорят, в охране царской четверо наших были. Трое отказались, пошел один – Янис Целмс.
…в двадцатом году шли на Перекоп, Врангеля бить. У Сиваша остановились и стояли день: ждали денежного довольствия. Нам эти бумажки не нужны, но порядок. Михаил Фрунзе сам привез. Пошли.
…в Земгальском полку расстреляли за изнасилование Эрика Шрамма. Я его знал еще с германской войны. Дерзкий, храбрый, угрюмый. Сучьё бабье; за что солдат погиб.
…Совет солдатских депутатов постановил в ночь Лиго и в Янов день не воевать».
Арнис ничего не понял. Голодных детей, что по берегу ползли, жалко. Большие города, где стреляют пушки, взрывают дома, русские ловят русских, чтобы убить, выше пределов его фантазии. Будто ожили кровавые монстры «Кровавого восстания и других повестей». Безумный, далекий от Усмы мир отца. Бросить ли в озеро рыжий ранец. Перевернул страницу: нарисованы карандашом две голые женщины, красные груди как тыквы. Взявшись за руки, плачут разверстыми ртами. На беду вошла мама. Увидела.
– Мамулиня, что же это? Лицо ее вмиг посерело. Глаза не видят, она качнулась и сползала с лавки на пол.
– Сестренка младшая Милда и я, Марта. Отец твой, как из России пришел, ее изнасиловал. Я видела. А погодя и меня. Ударил меня и кричал: – Второй за Шрамма пойдешь!
(Неземные силы проснулись). Мы были девы. Жаловаться… позор свой открыть и до старости в безмужних ходить. Да я с первого раза тобой брюхата. Он жил то с Милдой, то со мной. Я свечу Деве Марии в церкви зажигала, когда не моя очередь. Грех.
– Но тетя Милда?
– Милдыня ударила садовым ножом. У него шрам на руке, вот здесь. Мать взяла его руку и провела ногтем черту. Он знал тупой, округлый садовый нож. Рука саднила до вечера.
С годами дело открылось. Тетя Милда ездила на суд в Талси.
Арнис сразу повзрослел. Ханне язвила: – Где же папа, Арни?
Зимой тысяча девятьсот сорокового года вставало над Усмой северное сияние, редкое для этих мест. Сполохи света держались недолго, хуторские выбегали смотреть в исподнем, на снег. Арнис поглядывал на арбузные груди и тяжелые низкие зады в посконных, а кто моложе – льняных рубахах до пят.
Если есть рок, ему проще обрушиться на целый народ, чем терзать по одному. В Усме началась советская власть. Сбежал полицай, нашли его лодку на другой стороне озера. Айзсарги спрятали униформу и охотничьи ружья, а кто и винтовки. В школе отменили утреннюю молитву, с этого началась для Арниса новая власть. Лавочник в Усме еврей и социалист. До советской власти Яков скупал на ярмарках свинину, сам грузил свежие туши на телегу, покрывал рогожей и вез в Талси. Он заказал фанерную триумфальную арку на въезде в поселок и украсил рукописным плакатом «Мы за соетскую власть и за конскую ярмарку в Усме каждый 20-й день». «Соетскую» опечатку лавочнику не простили, арестовали и повезли в Ригу. Не стало конских ярмарок, с горячим храпом тяжелых злых битюгов. Был праздник мальчишьей души, подержать узду и крикнуть страшно – ну ты, вражина, кнута хочешь? Свои же в красных повязках на рукавах увели агронома. Провидец, он утверждал, что при хуторской системе невозможны колхозы.
Красноармейцев в Усме видели лишь однажды. По тракту прошел грузовик, оставив на выезде из поселка сравнительно молодого мужчину в мятом, когда-то светлом полотняном костюме. Чистый рижанин по выговору, он назвался Федором Клотынем. Поселился в пустой волостной управе. Как скоро выяснили бабы – холостяк и бессемейный. Три дня не выходил, не пьянствовал. Сидел у окна и тяжело смотрел на проходящих. Вошел в лавку, где теперь продавцом Арнис. Жарко в полдень, собаки в пыли валяются и не лают, куры не ищут, коровы легли. Озеро как прозрачное стеклянное блюдо.
– Чем торгуем, молодой человек?
– Колониальные и москательные товары, сельдь, косы хорошие есть, немецкой стали «Крупп».
– Что нам Крупп. Цинковый прилавок поставим и продукты завезем. Вина будут молдавские и грузинские! Мандарины! Лимоны! Обещаю как первый секретарь волосного комитета ВКП/б. Клотынь говорил со страстью и тоской. – В Риге был по торговой части, но не отожрался – подумал Арнис. Вслух сказал:
– У нас продукты не покупают, свои есть. Разве копченую салаку.
– Новую Латвию построим! Только коммунистов здесь нет, большевиков.
– Лавочник социалист был. Так его…
