Замотавшись с работой, я забыла про все – и про поиски отца, и про разбор вещей в квартире. Поливая цветы в классе, вдруг вспомнила о цветах в маминой квартире – наверняка они уже давно засохли. Мне стало стыдно, как это бывало в детстве. Я обещала полить цветы и забыла. Мама меня не ругала, но смотрела так, будто я совершила нечто ужасное – чуть ли не ребенка голодом заморила. Как только закончились экзамены, я взяла билет на самолет.
Каждый раз, возвращаясь домой, я забывала, насколько холодно там бывает зимой и насколько жарко летом. В Москве еще шли проливные дожди, я ходила в куртке-ветровке, а здесь сразу же рухнула в жару. Не знаю, какой климат переносить сложнее – вечную морось и слякоть столицы или такие резкие качели в температурах, когда средней почти никогда не бывает. Я открыла входную дверь своим ключом – он так и висел на длинном шнурке со времен моей младшей школы. Я не решалась его оборвать и повесить ключи на брелок. Странно, да? Наверняка, сказал бы психолог, очередная детская психологическая травма, вроде как шнурок – это пуповина, привязывающая меня к матери и дому. Но, откровенно говоря, я об этом просто не задумывалась.
В квартире стоял затхлый запах. Я открыла все окна, но было по-прежнему душно. Я села в кресло, собираясь с силами, не зная, с чего начинать. Да, наверное, проще начать со шкафа. Я сложила в старый чемодан мамины вещи, аккуратно развешанные на вешалках. Каждая блузка – на отдельной. Мама всегда этого требовала от меня – чтобы на одной вешалке висела одна вещь. Я могла три футболки на одну повесить. Мама твердила, что я «не слежу за своим гардеробом как должно». Да, такая выспренняя лексика в условиях пятиэтажки, комнаты размером с пенал и узкого шкафа, который больше годился для хранения лыж, конечно же, была самой уместной. Мамины блузки, в которых она ходила в школу, ее парадное платье на выпускные и линейки. Удивительно, но они оставались в идеальном состоянии, даже моль не завелась. Наверное, побоялась связываться с учительницей. Внизу шкафа лежали сумочки – на каждый день и вечерний клатч. Я проверила их внутри – ничего. Со шкафом оказалось просто. Я сварила себе кофе и пошла в комнату брата. И застыла на пороге. Там все было так, как я помнила в детстве. Так, как он оставил в свой последний приезд. Брошенная на спинку кровати рубашка, носки на полу. В шкафу, куда более вместительном, чем мой и мамин, – сваленные в кучу футболки, толстовки, джинсы. Все вперемешку. Брат не отличался аккуратностью, но твердил, что у него есть определенная логика. Если валяется кучка, то она именно в этом месте и должна валяться. Получается, мама после его отъезда даже не разобрала вещи, не разложила, а оставила все как было? Такое возможно? Она хотела оставить после сына так, как было при нем? Но он же не умер, чтобы хранить его память! Просто уехал, жил своей жизнью. Ладно бы мама хранила его распашонки или пеленки, но зачем ей старая футболка, в которой мой брат ходил дома? Или его футбольная форма – она, кстати, до сих пор воняла потом. О моих вещах она так не беспокоилась. Я помню, как мама позвонила и спросила, что ей делать с моими старыми джинсами, спортивным костюмом. Я посоветовала отдать нуждающимся или выбросить. Мама так и сделала. От меня в квартире ничего не осталось. А комната брата оказалась неприкасаемой. Я тут же позвонила Игорю.
– Ты можешь себе это представить? – Я рассказала, что все его вещи хранятся там, где он их бросил.
– Нет, если честно, не понимаю. Она ведь очень злилась, когда я уехал, – ответил брат. – Практически прокляла меня.
– Что мне делать с твоими вещами? – спросила я.
– Отдай или выброси, – ответил брат. – Прости, что не могу приехать. У меня сейчас завал на работе. Но ты звони.
– Почему я этого не заметила, когда мы на похороны приезжали? – удивилась я.
– Мы не заходили в мою комнату, – ответил брат.
– Кстати, я мечтала в нее перебраться, когда ты уехал, – вспомнила вдруг я. – Мама не разрешила. Сказала, что она всегда останется твоей комнатой. Разве это нормально? Комната-музей?
– Нашу семью сложно назвать нормальной, – заметил брат.
