Почти все цветы, конечно же, засохли. Я выбросила их, перемыла цветочные горшки. Сняла занавески, перестирала. Занялась маминым рукоделием – она любила вязать. Жалко было выбрасывать пряжу, крючки, спицы. Я вязать так и не научилась. Мама же все это любила – нитки, пряжу, крючки разных размеров. Она хранила ленты, пуговицы, кружева. Я нашла пенопластовые формы – мама из таких делала с детьми снеговиков. Нитки мулине годились для открыток на Восьмое марта – мама вырезала овалы из цветной бумаги, дети приклеивали их на бумагу, потом нитки и украшали бантиком из ленточки. Получался букет из воздушных шариков. В отдельной корзине лежали ткани, и весьма неплохие. Кажется, из зеленой шелковой мама хотела сшить себе ночнушку, даже кружева для оборки в тон купила. Но, видимо, руки так и не дошли. Ткань с птицами была куплена для меня – я хотела такую рубашку. Уже и забыла об этом. Ткань, так и лежавшая в корзине, напомнила. Обрезки, сложенные в отдельный пакет, – тоже явно для школьных поделок. Странно, но мама меня не учила ни вышивать, ни шить. Вязать – да, пыталась, но заявила, что мои пальцы, похожие на сосиски, ничего путного связать никогда не смогут. Я вспомнила, что тогда горько плакала.
И мне категорически запрещалось подходить, даже приближаться к швейной машинке. Я однажды попробовала что-то сшить. Но, видимо, взяла слишком толстую ткань. Игла сломалась. Мама меня не ругала. Просто перестала со мной разговаривать. Я стала для нее пустым местом. Уже не помню, как надолго. Кажется, швейные иглы тогда были большим дефицитом, поэтому мама расстроилась. Хотя, возможно, я себе это придумала.
Надо бы спросить консьержку, кому может пригодиться мамино рукоделие. Да, странно работает человеческий мозг. Я рассуждала так, как если бы жила в Москве, а не здесь. Никакой консьержки, конечно же, не было и не могло быть в нашем доме. Оставалась соседка тетя Эля. Наверное, лучше отдать ей, может, она пристроит или себе оставит. Странно, ведь и с соседкой мама особо не дружила. Да, доверяла, оставляя ключи. Но и у нас хранились ключи от квартиры тети Эли. Так делали все соседи на всякий случай.
Дом был старый, еще с газовым отоплением, все что угодно может случиться. Я вдруг поняла, что отвыкла от запаха газа. Здесь он чувствовался всегда. Мама боялась оставить включенным не утюг, а газ. Проверяла по нескольку раз. Я зашла на кухню, нашла старую банку, в которой хранился молотый кофе. Там еще немного оставалось. Достала турку и попыталась включить газ старой зажигалкой, когда-то считавшейся модной и самой современной. Надо было пощелкать несколько раз. Пламя загоралось от искры. Зажигалка давно не работала. К счастью, в ящике на всякий случай хранились спички. Мы с братом предлагали маме поставить новую плиту, газовую, но не требующую ни зажигалок, ни спичек. Мама категорически отказывалась. Говорила, что ей будет неудобно и долго привыкать к новой. Точно так же она отказалась осваивать разговоры по видеосвязи, хотя мы с братом пытались. Она не хотела.
– Зачем вам меня обязательно видеть? Просто так нельзя поговорить? – удивлялась она.
– Разве ты не хочешь нас увидеть, хотя бы на экране? – спросила как-то я.
– Нет, для меня это неудобно. Нужно накраситься, привести себя в порядок. Не хочу, – отрезала мама.
На холодильник мама прикрепила магнитами самые ценные фотографии. И ни на одной из них не было нас с братом. Какие-то дети, видимо ученики. Рисунки, тоже не наши с братом. Что ж, я не могла ее судить. У меня детей не было. Поэтому я не знала, можно ли любить учеников больше, чем родных детей. Наверное, и такое бывает. Да, своих учеников я очень любила, но они не становились мне родными. Я радовалась, когда они делали успехи и писали мне уже после выпуска – о поступлении в институт, прочих достижениях. Мне было бесконечно приятно. Я ими гордилась, но не стала бы вешать их фотографии на свой холодильник.
Хотя, с другой стороны, акушеры-гинекологи вешают в кабинетах фотографии младенцев, которым помогли появиться на свет. Я видела такие в кабинете врача, к которому обратилась, – я все же некоторое время состояла в отношениях. Неофициальных. Мы так и не дошли до загса, хотя прожили вместе почти пять лет. Степан очень хотел детей и говорил, что мы сразу же поженимся, как только я забеременею. Такое вот странное условие, которое отчего-то не казалось мне странным. Сейчас бы я, конечно, даже не начала отношения с такими вводными. Но тогда я была влюблена в Степана и считала, что его желание иметь детей – прекрасно. Почему бы ему сначала не жениться на мне, а потом подумать о детях? Жаль, что так и не задала этого вопроса.
