– Мам, ты ни в чем не виновата, пойдем, ты приляжешь, тебе надо поспать, сегодня будет тяжелый день, – умоляла Тома.
– Да, каждый день – тяжелый. Всегда так было. Кому нужна здесь моя мазня, реставрация… Работая секретарем, я могла зарабатывать, обеспечивать себя и тебя. Мы никогда не голодали и ни в чем не нуждались. Твой отец иногда присылал деньги, вроде как чувствовал свою вину. Ты станешь его искать? Если что, передай, что я свою часть договора выполнила – никогда ему не мешала, не звонила и ни о чем не просила. Пусть тебе поможет. Он обещал, что не оставит тебя, если что-то потребуется.
– Мам, не надо. У меня все хорошо. Я нормально зарабатываю, – плакала Тома, уже не сдерживаясь.
– Делай что считаешь нужным. Если меня лучше отправить в санаторий, отправляй. Я не хочу, чтобы ты от кого-то зависела, даже от меня. Не повторяй моих ошибок. Я зависела от твоего отца. Все, как дура, надеялась, что он одумается, приедет, захочет с тобой общаться. Он не захотел. Ни разу здесь не был.
– Это уже совершенно не важно. У нас своя жизнь, у него – своя.
Тома плакала.
– Да, интересно все сложилось. Я думала, верила, наши с ним гены так сойдутся, что ты станешь художницей, если не великой, то очень одаренной. А ты даже в детстве терпеть не могла рисовать. И его официальные дети, которых отправили учиться в лучшую художественную школу, тоже оказались бездарями. Ты на меня сердишься, да? За то, что не дала тебе ту жизнь, которую ты заслуживала?
– Нет, совсем не сержусь. – Тома уложила мать и еще долго сидела на краю кровати, гладила ее по руке и успокаивала. Она не собиралась искать отца и уж тем более доказывать родство, пусть и с известным художником.
Рано утром Тома проснулась от звонка в дверь – пришла тетя Вера.
– Вы готовы? Собрались? – спросила она.
– Нет, уснула, – призналась Тома.
– Ничего, сейчас соберемся. – Тетя Вера складывала халат, доставала тапочки, полотенца.
– Теть Вер, может, не стоит маму туда везти? Вчера вечером была совершенно нормальная. Мы разговаривали. Она мне про отца рассказала.
– Что он известный художник? – уточнила тетя Вера.
– Да, вы знали?
– Это не так. Катя так себе придумала. Это проявление болезни. Твой отец не художник и уж точно не известный. Он давно умер, если что. Алкоголик. Работал здесь, на заводе. Тебя он не признал, это да. Он и себя не особо помнил.
– Почему она это мне рассказала? Я ей поверила. – Тома не знала, что и думать.
– Каждый хочет верить в лучшее. Как Катя, как ты, как все люди. Никто не хочет думать, что его отец – обычный забулдыга, от которого мать случайно забеременела. А Катя всегда мечтала о другой жизни. Посмотри – она квартиру превратила не пойми во что.
Тома оглянулась и вдруг увидела все арт-объекты другими глазами. Балка под потолком оказалась проеденной жучками, носки все в пыли и драные. Комод тоже пыльный, мазки сделаны кое-как. Краска дыбилась, топорщилась. Лейка, так восхитившая Тому, оказалась просто старой лейкой, слегка запшиканной из баллончика с краской. Сухие ветки ромашки топорщились во все стороны и плохо пахли. Тома вошла в комнату – при свете дня та выглядела убогой. Манекен просился на свалку, как и вся одежда на нем. Тома хлопнула по ковру-пледу на кровати, и оттуда появилось здоровенное облако пыли. Тома перетащила ковер на балкон, достала из кладовки палку и начала выбивать пыль. Так, будто выбивала из себя морок. Потом помыла полы в своей комнате, отскребая многолетнюю, скопившуюся под кроватью, грязь. Отдраила унитаз и ванну. Когда ставила чистящие средства под раковину, увидела слив, весь черный. И этот слив ее добил. Она вытащила все, что мама хранила под раковиной, и начала отмывать трубы. Тетя Вера не вмешивалась.
Из пансионата приехали вовремя.
– Мам, нам пора, – сказала Тома.
Вещи были давно собраны.
– Ты уверена, что хочешь меня туда отвезти? – спросила мама.
– Да, уверена, – ответила Тома. У нее не осталось никаких сомнений.
Она не помнила, как все пережила. Мама ругалась, кричала, пыталась запереться в ванной. Отказывалась ехать, обвиняла Тому, что та оказалась сволочью, а не дочерью. Тома плакала и закрывала ладонями уши, чтобы не слышать обвинений. Тетя Вера тоже плакала. Врачи предлагали вколоть успокоительное. Тома кивнула.
Мать увозили уже в бессознательном состоянии. Тома продолжала плакать, тетя Вера ее успокаивала.
– Нельзя было так, – твердила Тома.
– А как иначе? Там о ней позаботятся, – отвечала тетя Вера.
– Не волнуйтесь, вам не придется долго страдать. Мы же понимаем – у вас работа, поездки туда-сюда стоят денег, – заверяла Тому директор пансионата.
– Вы же не ускоряете смерть своих подопечных? – ухмыльнулась она.
– Если вы нам не доверяете, можете хоть сегодня забрать вашу маму домой, – возмущенно ответила директор.
