На мгновение лицо девочки озарилось победной улыбкой, которая тут же погасла. Джейн настороженно глянула куда-то поверх инструмента и боязливо втянула голову в плечи. Марина посмотрела вслед за ней и увидала Ольгу.
– Джейн, ты упражнения по русскому написала? Я тебе отметила в учебнике, ты написала?
– Да, – голос Джейн звучал очень напряженно, так, словно она то ли боялась, что на нее сейчас заорут, то ли сама боялась заорать.
– А математику? – не отставала Ольга. – Я тебе шесть номеров подчеркнула, ты решила?
– Решила.
– Ну тогда пойдем английским заниматься!
– Мама, но я только что закончила с математикой! Можно я хоть немножечко отдохну?
– Нет, потом у меня времени не будет. Ника проснется, обед будет, и еще я сегодня дежурю. Пойдем, Джейн, довольно тебе бренчать без толку!
Джейн послушно вылезла из-за рояля, едва уловимым, но очень точным движением избежав Ольгиной попытки ухватить ее за плечо. Ольга кивнула Марине, сделала гримаску: «Дела, мол, все дела, сама вот видишь, а то бы мы сейчас…» Они вышли, дверь за ними закрылась. А Марина осталась и стала бессознательно, сама не зная зачем, наигрывать: Happy birthday to you! Happy birthday to you! «А между прочим, – пришло ей вдруг в голову, – кое у кого и в самом деле сегодня день рожденья, причем самый первый и самый главный. Надо бы зайти навестить!»
Маша встретила Марину приветливо. Она была уже на ногах и деловито сновала по комнате. Малышка спала в розовой матерчатой сумке-кроватке. У нее был Машин овал лица и губы, а брови и нос Илюшины. В ногах кровати сидел розовощекий мальчик – вот уж точная копия Илюши! – и грыз яблоко. На Марину он посмотрел недоверчиво и на всякий случай забрался на кровать подальше.
– Ты уже ходишь? – удивилась Марина.
– Бегаю! – фыркнула Маша. – Тут полежишь, когда Левка в шесть утра просыпается!
– А Илья где?
– Отсыпается. Шутка ли – всю ночь не спал человек!
И было непонятно: чем черт не шутит – может, это она всерьез. Но, наверное, это все-таки была ирония, потому что Маша вдруг рассмеялась и не подошла, а буквально подбежала к Марине, затормошила ее, закружила по комнате, толкнула в кресло, придвинула к ней корзинку с яблоками, вынула из шкафа коробку конфет. Ни с кем не было так сразу весело и свободно, ни с кем не хотелось так смеяться, прыгать в кресле, как маленькой, грызть конфеты одну за другой.
– Ну а ты как? – спросила Маша, доставая все из того же бездонного, как видно, шкафа банку с вишневым вареньем, стеклянную розетку и ложечку. – Поди, натерпелась вчера со мной страху?
Похоже было, что они с Мариной знакомы давным-давно, а вовсе не с минувшей ночи, может быть, вместе выросли. А может, это как раз пережитое вчера их так сразу сблизило?
– Нет, что ты! – вежливо и в то же время совершенно искренне ответила Марина на Машин вопрос. – Мне было очень интересно. – И тут же искоса, с испугом, на Машу посмотрела: не покоробило ли ее такое определение, не обиделась ли она? Ведь ей, наверное, было очень больно!
Но нет, Маша не обиделась. Она все так же ясно и безмятежно улыбалась, и Марина вдруг подумала, что вот такой безмятежной улыбки она тут еще ни у кого не видела. Даже у Валерьяна, когда он только сюда приезжает и ходит по нескольку часов кряду с выражением какого-то скрытого блаженства на лице, но в то же время и страха, как поняла сейчас Марина, ну да, страха источник этого блаженства потерять. И у Жени, когда она улыбается так тепло и открыто, точно протягивает тебе руку для пожатия, ну да, конечно, за этой открытостью у нее всегда прячется боль, и Марина даже знает теперь, что там за боль – не приведи Господь такое испытать!
А вот у Маши за ее улыбкой ничего, кроме ясного, безмятежного света, и почему-то сразу возникает уверенность, что она так улыбается всем, всегда и везде, а не только здесь и сейчас или, скажем, потому, что именно сегодня она ужасно счастлива – ведь у нее только что родился ребенок.
Марина неторопливо и с удовольствием огляделась и поняла, что из всего множества здешних комнат лишь эта ей в полной мере напоминает дом, домашнюю обстановку – вот сюда приходишь, и сразу ясно, что здесь люди не выпендриваются, не окапываются, не пережидают очередную житейскую бурю, не прячутся от мира – а просто живут. И это было так здорово, что хотелось остаться и никуда отсюда не уходить, хотя, по сравнению с некоторыми другими комнатами Крольчатника, беспорядка здесь, скажем прямо, было куда больше, к тому же здесь было гораздо прохладнее. Но к прохладе быстро привыкаешь, и это был какой-то уютный, жилой беспорядок, не как, скажем, у Ольги – там был общежитский, возникающий из-за того, что, в сущности, несмотря на плакаты и всяческие ухищрения, человеку все равно, где и как жить.
Эту комнату не так-то просто было бы описать словами. В самом деле, кровать как кровать, стол как стол, стулья как стулья и шкаф как шкаф, все старенькое, обшарпанное и незамысловатое, да и не в этом дело.
