Она подвывала, открывала и закатывала глаза так, что зрачков не было видно.
– Эй! – послышалось из-за двери. – Егор Михалыч, отведай пирожков. Горячие, только из печи. Давай уже открывай, стынут.
Егор молчал.
– Напился, что ли? – голос стал смеющимся. – Мычишь смешно!
Егор молчал. Положил ладонь на губы спасённой. Она замолчала.
– Господи, – прошептал мужчина, – отведи от меня Ольку. Пусть идёт своей дорогой.
– Ну ладно! – прокричала Ольга. – На порог поставлю, согреешь по надобности. До вечера! Я на работу.
Егор вздохнул с облегчением.
Отошёл от спасённой к окну.
Мороз нарисовал нынче богатый узор.
Полностью изрисовал окно, пустого места не оставил, чтобы глазком взглянуть, как Ольга отдаляется.
Егор подышал на окно. Потом махнул рукой и вернулся к женщине.
Она уже молчала. Дышала ровнее и спокойнее, чем вчера.
Раскрыл её, опять натёр водкой.
Долго смотрел на грудь, потом опомнился и стал накрывать одеялами.
– Да, – прошептал он, разглядывая ссадины на лице и руках. – Кто тебя так разрисовал? Бедная баба…
Егор сходил на улицу, покормил Зорьку, забрал пирожки.
Аппетита не было. Нехотя пил кипяток и держал спасённую за руку.
Иногда она руку его сжимала – вздрагивал, всматривался в лицо.
Вечером он опять не пустил Ольгу. Сказал ей через дверь, что перемёрз в городе и заболел. Пока не отлежится, её не пустит, дабы не заразить.
– За пирожки спасибо! Но не носи больше. Не съедаю я…
– Что ты за мужик такой? Ешь, как тот воробышек. Силу откуда берёшь? – Оля опять посмеивалась.
– А на кой она мне нужна, сила эта? – отвечал Егор. – То, что требуется, я делаю, другого мне и не нужно!
Наутро пришёл председатель.
Стучал кулаком так, словно Егор натворил что-то.
Тот открыл, председатель ворвался, глаза вытаращил и пробормотал:
– Слушай, Михалыч! Ты кого припёр домой? Вчера видели, как ты заносил в дом кого-то. Быстро говори, иначе молва пойдёт нехорошая. Ты же знаешь, один шаг не туда, и голова с плеч.
– Сестру приволок из города, – спокойно ответил Егор.
– А чего ты её приволок?
– Болеет она, ноги обморозила на заводе. Три смены отстояла. А у них цех холодный.
– Немудрено в такую стынь, – согласился председатель.
– Ты, Алексей Николаич, не беспокойся. Выживет. Она живучая у нас.
– Ну хорошо, хоть познакомишь с девицей. А то живёшь один, и никто о тебе ничего и не знает. Хоть бы семьёй обзавёлся. Людям ведь интересно, чего ты без семьи-то… За два года неужто не нашёл никого.
У нас все бабы ладные. Передовики, медали имеют, награды. Вот, например, Ольга машинку получила швейную. Да не какую-то! А немецкую. Ты пойди к ней, посмотри!
А вот Гордей ружьё охотничье получил. Отпраздновал и ружьё потерял. Теперь мне разобраться нужно. А вдруг украли ружьё? Он не помнит, с кем отмечал. Я тоже не помню. Ты, случаем, не был с нами?
– Не был, – пробормотал Егор.
– Ну ладно, в этом деле разберёмся. Не забудь, что завтра смена. Сестра сестрой, а вместо тебя никто не выйдет. Так и знай.
Егор кивнул.
– И вот ещё что: сестру как звать? Мне записать надобно, чтобы вопросов не было.
– Ирина Михайловна Ермакова, урождённая Шмакова.
– А чего это муж за ней не смотрит? – поинтересовался председатель.
– А того, что мужа нет у неё. Погиб.
Егор уже раздражался, но понимал, что любопытство председателя – дело привычное. Ему нужно было отчитываться за всё, поэтому терпеливо ждал, когда тот уйдёт.
– Ну бывай, Михалыч! – председатель помахал рукой и вышел.
Егор запер дверь. Вытащил из кармана маленькую иконку, перекрестился и прошептал:
– Прости, Ирина, что воскресил тебя. Дальше видно будет, как поступить.
Егор жил в колхозе два года. Приехал из города и устроился сторожем. О себе никому ничего не рассказывал. Семьи не было, друзей не имел. Держался подальше от людей, чем заслужил кличку «отшельник». Соседка Оля всё старалась к нему втереться в доверие, приманивала его пирожками, пирогами, хлебом. Егор дары принимал, но сам был скуп на слова и разговоры.
Оля говорила колхозницам-приятельницам:
– Растоплю я его сердце. Стану Шмаковой Ольгой Георгиевной. Нарожаю Егору детей.
Женщины посмеивались над ней, подшучивали.
Когда сказали, что Егор сестру из города привёз, удивилась. Обиделась на него за то, что с сестрой не познакомил. Вечером пирожков не принесла, а Егор и рад был этому.
Две недели назад он похоронил в городе родную сестру. А сейчас дал её имя спасённой женщине.
На вид спасённой было около 30 лет. Она была вполне симпатична, даже красива, несмотря на синяки под глазами.
Когда она открывала глаза, Егор видел её зелёные зрачки и мечтал, что наступит момент, и она скажет своё имя.
Кормил он женщину жидкой похлёбкой: то рыбной, то куриной.
Просто по чайной ложке вливал в рот. Она глотала.
Вот уже пятый день спасённая была с ним.
На шестой она открыла-таки глаза, уставилась на Егора своими зелёными изумрудами и произнесла еле слышно:
– Я умерла?
Егор от радости рассмеялся и ответил:
– Ну можно так сказать. Умерла и воскресла. Как звать тебя, красавица?
– Настя…
