Но и что-то делать тоже. Напала какая-то невероятная лень на неё.
Савелий говорил Тамаре:
– Если не хочешь работать, делай что-то по дому. Работай здесь. Готовь на всех, ухаживай за Женькой.
Но Тамара только обижалась на замечания.
Стала чаще уходить в город. Гуляла по улицам, заходила в магазины.
Часто стояла у витрин и смотрела на товар. Её иногда угощали конфетами и пряниками. Она придумывала истории о больной маме, о погибшем отце, о потерянных родителях. Её жалели. Савелий такие прогулки не поддерживал и сравнивал такой обман с воровством. Но Абрам уговорил его дать Тамаре немного свободы.
– Она все угощения несёт домой. Делится с нами. Остынь, – просил он Савву, – перебесится и пойдёт по нормальной дороге.
Вскоре Тамару уже все в округе знали. Никто не делился сладостями. И она стала воровать.
За этим делом её заметила Ленка и рассказала Савелию.
На ночь Савелий Тамару в подземелье не пустил. Она стучала, просила прощения.
– Сил моих больше нет, – сказал Савелий.
Тамара пошла на вокзал, долго смотрела на автобус с названием своего села. Не решилась в него сесть.
Ночевать было негде. Просто шла по улице и не понимала, что делать дальше.
– Я не знал, что Шурка Ирину потащила в город, – виновато объяснял Глеб Егору. – Сама собиралась, я видел. Денег просила. Я вроде и не против, но куда ей тут эти бусы? Баба и есть баба.
Егор был взволнован. Смотрел на сумку, которую водитель автобуса отдал Глебу.
– Ночь впереди, где их искать теперь? – вздыхал Егор.
– А ты не ищи, поделом им будет.
– Шурке, может, и поделом. А вот Ирине…
– Ну так водитель сказал, что Ирина стекло чуть не выбила. Плохо ей стало, может быть, – передавал Глеб слова водителя.
Проводив Шурочкиного мужа, Егор велел Сеньке из дома не выходить, сам запряг Зорьку и поехал в город.
На краю деревни к Егору присоединился Глеб.
Ехали молча.
Егор был задумчив. Сердце болело за Настю.
Понимал, что просто так она вряд ли хотела разбить стекло автобуса.
– Ира, – Шурочка слёзно умоляла подругу подняться. – Ира! Уехали наши деньги и покупки! Ира! Поднимайся же! Что с тобой такое?
Настя подняла голову, смотрела на Шурочку отрешённо.
– Как мы теперь домой поедем? В городе у меня не к кому идти… Ты кого там увидела в окне?
Настя молча встала, отряхнула платье.
Прокручивала в памяти увиденное из автобуса.
Не могло материнское сердце ошибаться, не могло оно подвести.
Шурочка запричитала:
– И зачем я тебя с собой взяла? Сомневалась ты, не хотела. Я бы уже дома была, а теперь…
– Не ной, – строго сказала Настя, – подождём следующего автобуса.
– Следующего? Он будет в понедельник теперь.
– Тогда пешком пойдём.
– Мне страшно, – Шурочка стала хныкать как ребёнок.
Настя раздражалась, но ругаться не хотелось, ведь это из-за неё они остались на улице.
Уже темнело. Вернулись на остановку, присели на лавочку.
Шурочка молча всхлипывала. Она больше жалела вещи, которые купили, нежели о перспективе ночевать на улице.
Настя понимала, что сидеть бессмысленно, предложила подруге пойти домой пешком.
Та нехотя согласилась.
– Если на нас нападут, Глеб даже не узнает, как я умерла, Ира!
– А ему это зачем знать? – Настя улыбнулась. – Он вроде открещивался от тебя.
Шурочка обиженно поджала губы.
– Знала бы я, что придётся пешком чапать, не надела бы туфли.
– Так сними их, – предложила Настя.
– Да вот придётся.
Обе шли босиком.
– А, может, будем петь для настроения? – Шурочка оживилась немного. – Ты меня прости, Ира! Я ведь не со зла ругалась, ну, померещиться может всякое. Вещи жаль, прикарманит кто-нибудь. Эх… Ну хоть платья не успели забрать.
Шурочка помолчала и запела:
Настя слушала с интересом. Сама петь она не могла. Когда-то в детском возрасте Марфа Игнатьевна поставила её в первом ряду церковного хора.
Девочка от страха закрыла уши, а когда хор запел, заплакала.
– Пой, – упрашивала её Марфа, – пой, чего ты ревёшь?
Но Насте было не до пения. С тех пор она даже не пыталась что-то спеть.
Колыбельные детям получались такими, что сон не приходил.
Настя боялась, что её голос услышат и будут смеяться. Иногда забывалась, пела как могла, но замолкала тотчас, когда слышала себя.
– А ты чего не подпеваешь? – поинтересовалась Шурочка.
– Я не умею…
