Глаза разбегались. Живот начинал урчать от одного вида тонко нарезанной буженины, от миски с чёрной икрой, от чернослива с выступающими из него орехами.
Софья Фёдоровна подошла к стулу и терпеливо ждала, пока Роня не поможет ей присесть. Сам он поставил трость у входа и вполне себе бодрым шагом подошёл к столу.
Тамаре всё не терпелось поговорить с Гулей. Но девушка её как будто и не знала.
За столом Тамара набросилась на еду.
Соня при этом даже не дотронулась до приборов.
Когда Гуля спросила у неё, отчего та не пробует ничего, Соня ответила:
– Пусть этот голодный ребёнок утолит свой голод. Я ведь могу что-то съесть, а ей не достанется. Один раз можно дать себе волю. Но впредь, Тамара, ты должна понимать, что так много есть – вредно! Твоя фигура станет неартистичной.
– Она и сейчас неартистична. Я только ради Ивана Абрамовича закрою на это глаза. Уж я ему обязан! – Герман Иосифович присел за стол так изящно, словно барышня. Он поправил свою причёску, погладил брови.
Тамара не удержалась и засмеялась.
Недоуменный взгляд Сони заставил её замолчать.
– Милая моя, – начала Соня. – Ты сидишь в обществе интеллигентных людей! Позволь нам себя в таком обществе и чувствовать. Какие-то насмешки можно оставить вне стола. Можно встать, присесть на диван, что-то спросить у Германа Иосифовича по будущей твоей роли. Но за столом, прости, никто твои слюни терпеть не станет. Я, пожалуй, откажусь от еды.
– И я, – сказал Роня и небрежно отодвинул от себя тарелку.
Гуля при этом промолчала.
Она взяла кусочек хлеба и щедро намазала его икрой. Подала Герману.
Тот взял, кивнул Гуле. Когда съел, произнёс:
– Гулечка, ты очень заботлива.
Девушка расцвела от похвалы.
Когда Герман съел около десяти бутербродов, они с Гулей пересели на стулья в зале и украдкой стали целоваться.
Для Тамары это было шоком.
Гуля при этом выглядела счастливее, чем когда находилась рядом с Савелием.
Но при этом сам Герман вызывал невероятное отвращение. Его высокие брови уродовали лицо настолько, что Тамара невольно дёргалась, встретившись с ним взглядом.
Софья Фёдоровна устроилась в большом кресле за кулисами.
Там обычно сидел Иван Абрамович во время репетиций или спектакля.
Очень мелодичный храп отрывался от Сониного рта, летел под потолок, становился там эхом и исчезал.
Слышалось это так:
– У-и-хрр! У-и-хрр!
Роня сидел рядом с женой на стуле и то и дело склонял голову так сильно, что потом дёргался от неожиданности.
– Сонечка, – шептал он иногда, – душа моя. Прошу тебя не петь, побойся бога и людей, что тебя окружают.
– У-и-хрр! У-и-хрр!
Соня отвечала только храпом.
Тамара не знала, сколько прошло времени. Даже не заметила, как зал покинули Герман и Гуля.
«У-и-хрр» звучало у Тамары в ушах даже тогда, когда Соня проснулась.
– Что-то Иван Абрамович совершенно не торопится.
– Он придёт, Соня! Ты же знаешь, что если он не выспится, то разговора не будет, – высказался Роня.
– Знаю, поэтому терплю…
Всё, что происходило сейчас, для Тамары было в диковинку. Люди, с которыми она повстречалась меньше суток назад, были какими-то чудными. Все, кроме Гули.
Но та уже успела вернуться без своего обожателя, даже присела рядом с Тамарой, но упрямо делала вид, что они незнакомы.
Зал вдруг стал заполняться людьми.
Небольшая группа расставляла на сцене декорации.
Гуля ушла и вернулась в несуразном коричневом платье, с висящими на нём ветками дерева.
Тамаре стало интересно. Началась репетиция. Гуля слилась с декорациями. В спектакле она была деревом.
Тамара от души позлорадствовала.
Даже посмеялась еле слышно.
– Гуля – дерево! – прошептала она и передразнила Ивана Абрамовича: – Обижаешь, Софья Фёдоровна! Она уже давно вместо Петровой…
Актёры играли довольно сносно.
Так сказала после окончания репетиции вернувшаяся из-за кулис Соня.
Она делала замечания и даже пару раз выходила на сцену и показывала, как лучше сыграть.
Удивительно, но актёры благодарили и кланялись. Софья при этом расцветала. Тамара смотрела на эту жизнерадостную женщину и думала, что та всегда такая. Но тогда ещё девочка не знала, сколько боли в том радостном с виду сердце.
На репетиции второго спектакля появился Иван Абрамович.
Он долго тёр глаза и ворчал, что больше никогда не будет возвращаться с гастролей на машине.
– Ну право же! Лошадь так никогда не подведёт! Не подведёт! А тут я даже надорвался и теперь не знаю, как мне быть с этой болью.
Тамара всё смотрела на дерево-Гулю и злорадствовала:
– Ты будешь деревом, а я актрисой.
Гуля тем временем сняла с себя этот неприятный костюм и облачилась в длинное чёрное платье.
Задняя часть платья тянулась за ней, его потом подобрал Герман и проводил Гулю на сцену.
По сюжету Гуля была пантерой.
А как она пела!
Тамарино сердце трепетало. Опять появилась зависть.
Гуля в этом платье выглядела как царица. Тамаре даже казалось, что другие актёры подходят к ней слегка приседая, как бы преклоняясь.
Гуля была прекрасна.
Только сейчас Тамара заметила широкие браслеты на её запястьях. Они тоже были чёрного цвета, но с белоснежными камнями.
