Голос Гули был божественным! Она играла им даже больше, чем телом.
Второй куплет пела, сидя в кресле и при этом извиваясь в нём.
– Точно кошка, – восхищалась и завидовала Тамара.
Потом на сцене появился лев – Герман Иосифович – в блестящем коричневом плаще и длиннополой шляпе с имитацией гривы из рыжих кудрявых волос.
Он тоже запел. Не так артистично, как Гуля, но тоже вполне приятно:
После этих слов Гуля-пантера зашипела, король-Герман зарычал.
Началась схватка, из которой король вышел с общипанной шляпой. Кусок его гривы был в зубах у Гули.
Другие актёры зааплодировали.
Иван Абрамович даже охрип, крича:
– Браво! Браво, Гулечка! О, твой голос сведёт меня с ума.
Кричала и Соня. Роня поднялся на сцену и поцеловал Гуле руку. Она блистала.
Тамара встала и ушла на самый последний ряд.
Попыталась спеть Гулину партию:
Но не получилось ничего сверхъестественного, что очень озадачило и разозлило её.
Когда закончилась репетиция и Иван Абрамович долго о чём-то разговаривал с Софьей Фёдоровной, Роня беседовал с Гулей.
– Я восхищён, – говорил он дрожащим голосом. – Раньше я думал, что лучше Петровой пантеру никто не сыграет. Теперь я вынужден признать свои умозаключения ошибочными. А вот этот клок шерсти в зубах просто шедевр! Это успех! И самое главное – никакая цензура вам не помешает сыграть перед публикой. Это я вам обещаю!
Гуля так и не подошла к Тамаре. Прямо со сцены под руку её забрал Герман.
Тамару подозвал к себе Иван Абрамович уже после долгого разговора с Соней. Смотрел на девочку, просил наклониться, покрутиться, присесть. Она старалась всё выполнять так, как это сделала бы Гуля.
– Переигрывает, – сказал Иван Абрамович. – Насмотрелась на других. Не нужно так делать. У тебя должна быть своя динамика и мимика. Подражать сильному – очень хорошо. Но играть так, как он – провально!
Тамара плохо понимала слова Ивана Абрамовича.
Уже на прощание он обратился к Соне:
– Софья Фёдоровна, приходите завтра в бухгалтерию. Попробуем из вашей беспризорницы сделать что-то путное…
Ночью Тамара почти не спала. Так волновалась, так боялась завтрашнего дня.
Но утром в театр не пошли.
Роня вернулся из больницы с плохими новостями, и от них Соня слегла.
Муж был подавлен не меньше жены.
Тамара ещё спала, когда он вернулся.
Проснувшись, увидела, как Роня сидит за столом над стопкой денег и плачет.
Он бормотал себе под нос:
– Сонечка, так и сказали: «Рудольф Моисеевич, идите домой! Идите домой…»
Было слышно, как Соня стонет и плачет.
Тамара вела себя смирно.
Вечером в квартиру Софьи Фёдоровны и Рони стали приходить люди.
Первым явился Иван Абрамович. Он похлопал Роню по плечу, что-то сунул ему в руки.
Тот дрожащими руками отложил свёрток.
Позже пришли Гуля и Герман Иосифович, а за ними и другие актёры театра.
Только тогда Тамара поняла, что сын её благодетелей умер.
Прошло две недели.
Соня, бывало, ходила по квартире бесцельно. Постоянно натыкалась на стулья и шкафы, много охала и плакала.
В квартиру стала приходить миловидная женщина Сима. Она мыла полы и готовила.
Но к еде, кроме Тамары, никто не притрагивался.
О театре Соня и Роня не говорили. Они вообще ни о чём не говорили и Тамару даже не замечали.
Ей казалось, что если она уйдёт, то никто останавливать не будет.
А уходить не хотелось. Всё Тамару устраивало в её новой жизни. И она мысленно благодарила бога за ночную встречу.
Когда ложилась спать, представляла себя на сцене театра в чёрном Гулином платье.
Очень тяготила её зависть. Она брала над девочкой всю власть. Тамара даже желала Гуле смерти. Прямо на сцене… Так и представляла себе, как Гуля падает и умирает, а она, Тамара, её заменяет.
И от этих мыслей внутри разгорался какой-то сильный пожар. Лицо краснело, руки дрожали, сердце готово было выпрыгнуть из груди.
И засыпая, Тамара уже слышала, как актёры оплакивают Гулю, как плачет Герман Иосифович. Как он приходит к Тамаре и на коленях просит заменить Гулю и вымаливает прощение за свои прошлые слова.
Тамара верила, что так и будет.
О том, что спектакль «Лесная любовь» одобрен к показу, Иван Абрамович сказал Соне лично.
Она улыбнулась, но не поздравила. Лишь кивнула и ушла к себе.
Рудольф Моисеевич и директор театра безмолвно отмечали это событие.
Когда Иван Абрамович ушёл, Роня запел.
Соня недовольно кричала из своей комнаты:
– Напился! Как же ты мог, Роня! В такие трудные для меня дни ты отдал душу зелёному змию.
Но Роне было всё равно.
