– А ты у них документы смотрел? – строго поинтересовался парень.
– Ой, опять ты за своё, – пробормотал мужик. – Пойдём, я тебе всё объясню.
– В городе неладное творится! Сын забежал ненадолго, – сказал мужик, заглянув за шкаф через некоторое время. – Ищут женщину.
Мне сын листовку дал, нужно сходить повесить на площади.
Она там кого-то в участке порешила, вроде как следователя какого-то. И сбежала.
Надо хотя бы глянуть, как зовут её. Сын сказал, что следователь тот был на хорошем счету. И теперь если бабу не найти, то и правосудию верить никто не будет. Меня, кстати, Мироном зовут. Можно и без отчества или просто «дядька Мирон».
Только, знаете, что если того следователя вот так… Отправили его, в общем, туда (показал пальцем на потолок), то я как бы радуюсь. Я ведь восемь лет из-за такого на хорошем счету отсидел ни за что.
Катька моя понравилась ему. Вот он меня и упёк. А Катюха сбежала с сыном к своей мамке в Сибирь. Выпустили меня по амнистии, когда тот на хорошем счету помер.
И я их на дух не переношу. Вот сын среди них крутится, всё во власть стремится. Мне тошно от его работы. А сегодня в моём доме он собрался документы проверять.
А я ему и сказал:
– Выйдут на улицу, тогда проверяй. А дома у меня нечего хозяйничать. Я сам решаю, кого приютить, а кого выгнать. Вот так и поговорили. Мало у нас взаимопонимания. Меня всё детство с ним не было. Рос он в доме деда. Тот был суров. Зимой заставлял жить в землянке. Сашка из-за этого болел сильно, а Катька сделать ничего не могла.
Отец кулак выставит перед носом, ногой топнет и рычит:
– Девку рожай, тогда и будешь при себе держать. А сына не порть!
Катюха терпела. А когда я вернулся, сын меня предателем считал. Мол, бросил я его в пять лет и вернулся в тринадцать. Сказал, что ему дед роднее отца. К тому времени Сашка и сам уже уходил в землянку. А потом пошёл добровольцем в народную дружину. Позже в милицию перешёл. Сейчас он какой-то важный человек. Думается мне, что не хуже того, кого та бабёнка порешила.
Мы с Сашкой сейчас уже не на ножах общаемся. То ли он повзрослел, то ли я постарел и обрюзг, но стало легче. Да и Катюха это заметила. Сын всё-таки. Давайте, милуйтесь тут. Пойду листовку почитаю.
Настя задрожала.
– Дядя Мирон, – произнесла она. – Та бабёнка, что порешила…
Сказать дальше не хватило смелости.
– Да-да! Порешила баба здорового мужика. Одним ударом. Вот так бывает, однако.
Только он повернулся и сделал шаг, как Настя опять заговорила:
– Та бабёнка – я…
У Мирона глаза расширились раза в три точно.
– Во дела, – прошептал он и перекрестился. – А это, стало быть, муж твой?
Настя кивнула. Егор при этом молчал.
– А чего он тебе сделал, следователь этот?
– Долгая история, – Насте не хотелось сейчас рассказывать о том, что сделал с ней Слизняк.
– Да-а-а-а, – Мирон почесал затылок. Присел на кровати рядом с Егором: – И что мне теперь с вами делать?
– Я осмотрела его, – сказала Настя. – Переломов нет. Есть вывихи и смещения. Я врач. Всё сделаю.
– Хо-ро-шо, – по слогам произнёс Мирон. – Я сейчас вернусь.
Вернулся с листовкой, стал читать:
– Внимание! Розыск! Разыскивается Ермакова Ирина Михайловна, 1896 года рождения. Студентка медицинских курсов. Штатный врач госпиталя номер шесть. Место жительства неизвестно. Рост примерно 170–175 см, волосы…
Мирон вздохнул. Отложил листовку.
– Не буду её вешать. Сам пусть организовывает. Скажу, что повесил, да сорвал кто-то.
А вас надо куда-то отвезти. Только куда? Везде будут сейчас проверять.
Задали вы мне задачу. Одно радует, что Сашка на две недели уедет в столицу. А вот когда вернётся, вас тут быть не должно. Могу в Сибирь отправить к Катькиному отцу. Жив, чертяка… Ему всё нипочём! Не стареет, не молодеет. В одной поре остался и не меняется. Ведьмак.
Там вас точно никто не найдёт.
Только вот мне надобно отпуск взять. Скажу, что заболели родители.
Мирон ушёл.
– Настя, – произнёс Егор, – что же ты наделала, родная моя?
– Что? Стыдно? – Настя взорвалась. – Стыдно преступнице в глаза смотреть? Так я могу и уйти. Он тебя не бил, не мучил. А я его только увидела, всё тело заболело. У него взгляд такой, что можно сгореть дотла. Вот я и сгорела, Егор. Туда ему и дорога. Мне осталось только вслед за ним уйти.
– Настя, Настя, не говори так! Прошу тебя, – взмолился Егор. – Я ведь не винил тебя ни в чём. Лишь спросил, как ты могла вот так… И сразу… Туда… Не понимаю.
Ты у меня такая хрупкая, такая любимая… Смогла постоять за себя, а я не смог… Обернулся, они налетели. Повалили наземь. И всё… Дальше было больно. Ничего у нас с тобой не осталось. Нужно принимать предложение дяди Мирона и уезжать. Иначе нам тут жизни не будет, моя родная.
В путь собрались через три дня. Мирон придумал Настю вывозить в гробу. По бокам вырубил отверстия, чтобы было чем дышать.
Сеньку посадил рядом с собой.
Егора положил вдоль гроба и накрыл.
Первый пост проехали без проблем.
– Сына еду хоронить, – плакал он у второго поста. – При смерти он. Вот и гроб готов. Сам сколотил.
На посту долго смотрели на Егора.
– Так он живой.
